Чтение онлайн

Жюли разбудила меня среди ночи, она больше не могла терпеть боль. Таблетка дафальгана не помогла, боль не унималась. Наша простыня была испачкана кровью. «Нужно ехать в госпиталь», — сказал я, предчувствуя худшее. В приемном отделении ее положили на каталку и увезли куда-то по коридору; меня же попросили заполнить бумаги, необходимые для ее приема в больницу. Я писал, а сам думал о Люке, спавшем в машине: счастливчик, он-то ничего не подозревает. Через час меня позвали в зал ожидания, залитый безжалостным светом неоновых ламп. Было пять часов утра. У Жюли только что произошел выкидыш. Вначале я ровно ничего не уразумел из объяснений врача, повторявшего одно и то же слово — miscarriage [57] . Такие слова ведь не каждый день услышишь. И только по отчаянию в глазах Жюли я понял, что она потеряла своего, ребенка. Ребенка, который был и моим тоже, а как же иначе. Но разве можно было сравнить ее горе и мое! Я взял ее за руку, сказав: «Бедняга Люк, он лишился сестренки». Не знаю, откуда взялась у меня уверенность, что это была девочка. Жюли молчала, сжимая мою руку изо всех своих слабых сил. Врач старался утешить нас. УЗИ показало, что плод вышел из матки целиком, а это значило, что чистка не обязательна. Через несколько часов Жюли сможет уйти из больницы. Увидев наши потрясенные лица, он добавил, что сочувствует нашему горю, но мы должны знать, что третья часть всех беременностей заканчивается выкидышем. А мы, в нашем возрасте, вполне можем зачать ребенка примерно через пару месяцев. Если же Жюли не удастся справиться с депрессией, то у них здесь есть специалисты, готовые оказать ей психологическую помощь. Пытаясь хоть немного разрядить атмосферу, врач спросил, откуда мы приехали и что делаем в Ванкувере. Предвидя неизбежный вопрос: «Дорогая ли жизнь в Брюсселе?», который, похоже, не дает покоя всем врачам на свете, я сказал только, что Жюли очень устала, и тогда ее на несколько часов перевели в комнату отдыха, где и мне тоже удалось прилечь и заснуть.

Я совершенно забыл о Люке, оставшемся в трейлере. К счастью, больничная стоянка располагалась не на крутом склоне. Когда я пришел, Люк уже проснулся и весело щебетал, лежа в своем гнездышке. Я взял его на руки и вдруг разрыдался бурно, как ребенок, не в силах унять слезы. «Какой ужас! — думал я. — Что если бы Люк стал жертвой выкидыша! И не сидел бы сейчас у меня на руках и не вытирал бы мне лицо своими мокрыми пальчиками». При виде Люка, который бросился к ней, Жюли попыталась удержаться от плача, чтобы не превращать эту встречу в мелодраму. Это ей не очень удавалось, время от времени по ее щеке все-таки скатывалась слеза. Люк, доселе никогда не видевший нас в таком состоянии, тоже расплакался, видимо, смутно почувствовав, что лишился чего-то неведомого, безымянного.

К концу дня Жюли выписали из госпиталя. Пока она лежала там, мы с Люком сели на автобус и поехали в аквариум посмотреть на белого кита, который плавал в отдельном бассейне. Огромная туша то исчезала в глубине, то выныривала на поверхность, взбаламучивая воду и выбрасывая вверх огромные фонтаны, приводившие Люка в полный восторг. Я рассказал ему, как кит проглотил Иону и как тот благополучно жил у него в животе, питаясь рыбой и планктоном, а кит ничегошеньки не знал об этом. В общем, кит стал для Ионы кем-то вроде мамы.

Вечером Жюли сказала мне с дрожью в голосе, что у нее больше нет сил продолжать путешествие. Она чувствовала себя опустошенной и частично даже виновной в случившемся. Мы проявили элементарную неосторожность и пренебрегли советами медиков. Она не упрекала меня ни в чем конкретно, ведь мы принимали все решения вместе. Но пересечь Канаду с запада на восток — нет, это немыслимо, на такое не отваживаются даже канадцы. Я знал, что настаивать бесполезно, Жюли не изменит своего мнения. «Ладно, мы решим завтра, — сказал я, обняв ее. — А теперь надо отдохнуть, ты должна выспаться, моя дорогая».

Ночью мне приснился кит, кувыркавшийся в волнах. Всякий раз, как он разверзал свою огромную пасть, оттуда вылетали десятки младенцев, которые тут же начинали плавать вокруг него, то и дело ныряя в море и выныривая обратно.

Что касается Жюли, то ей, по-видимому, приснились поезда. Во всяком случае, утром она заговорила со мной о трансканадском поезде, информацию о котором вычитала когда-то в своем путеводителе: это был Canadian Pacific Railway, комфортабельный экспресс, преодолевавший за четверо суток расстояние между Ванкувером и Монреалем. «Всего четверо суток? — переспросил я. — На машине это займет как минимум вдвое больше».

— Вот именно это меня и отпугивает. А ты поезжай на машине, если хочешь.

Последовала короткая дискуссия, касавшаяся судьбы Люка, чье общество мы стали оспаривать друг у друга: Жюли, ссылаясь на свое состояние, я — на невыносимое одиночество, грозившее мне во время этого восьми или девятидневного переезда.

Потом мы отправились на вокзал. Поезд отходил ежедневно в восемь тридцать вечера, и на сегодня еще оставались свободные места. Мы купили билет для Жюли. Я спрашивал себя, чем на самом деле объясняется ее решение ехать поездом — усталостью от непрерывных странствий или, что более вероятно, усталостью от супружеской жизни? Ибо вот уже шесть месяцев как мы с ней жили бок о бок, не расставаясь ни на минуту, терпя друг друга с утра до вечера.

Сцена на вокзале вылилась в мелодраму, какими изобилует кино: душераздирающее расставание женщины с возлюбленным, матери с ребенком; когда Жюли взяла на руки Люка, слезы хлынули из ее глаз с удвоенной силой. «Люк, возлюбленный мой!» — шепнула она ему на ушко, тогда как ее возлюбленным, вообще-то, был я. В общем, смятение достигло апогея — смятение чувств, как это всегда бывает при прощаниях и встречах.

И вот мы в последний раз видим Жюли за окном ее купе, и я не верю своим глазам: неужели она сейчас уедет от нас в этом великолепном голубом экспрессе с золотыми буквами «Canadian Pacific Railway» на вагонах?! Она машет левой рукой, а правой утирает слезы. Люк машет ей в ответ, я тоже. Начальник вокзала дает свисток, и поезд медленно, с адским грохотом, трогается с места. Мы с Люком бежим по перрону все быстрей и быстрей, чтобы не потерять из вида Жюли, которая высунулась из окна. Я кричу ей: «Pericoloso sporgersi!» [58] , но тут поезд набирает скорость и с пронзительным гудком исчезает в ночной тьме.

Теперь я испытывал только одно желание — сесть в машину и попытаться нагнать поезд, чтобы встречать Жюли на каждой станции. Сверившись с картой, я увидел, что ближайшая остановка будет в Банфе, в районе Скалистых гор. Однако в этой гонке за поездом мне предстояло покрыть расстояние в восемьсот пятьдесят километров, а я не забыл, что, несмотря на новенькие тормоза, старичок «фольксваген» даже на ровной местности может ехать со скоростью восемьдесят восемь километров в час, не более. Может быть, поезд сделает остановку и раньше, в Хоупе или Камлупсе, но, пока я буду наводить справки на вокзале, он окажется уже далеко. Ладно, Люк, отправляемся в путь! Нам больше нечего делать в Ванкувере, тем более без Жюли. Снова зарядил мелкий дождичек: как говорили, самая привычная погода для Ванкувера, притом что здесь не бывает морозов, а это истинное чудо в Канаде, где температура иногда падает до минус тридцати, — самый подходящий климат для старых эскимосов, которые покидают свои иглу, чтобы отправиться умирать в Ванкувер, как другие старики едут оканчивать жизнь в Ницце или Майами.

Я вихрем сорвался с места и выехал на шоссе, идущее вдоль железнодорожных путей. Но поезд Жюли давным-давно пропал из виду. Даже его свистков уже не было слышно в темноте. Проехав несколько километров, мы уткнулись в опущенный шлагбаум, и я приготовился увидеть, как мимо нас промчится роскошный Canadian Pacific Railway с Жюли в вагоне; увы, это был нескончаемо длинный товарняк, мешавший нам проехать. Люк, привязанный ремнем безопасности к сиденью, заснул, устав от переизбытка эмоций. Это ведь и впрямь ужасно — первое расставание с мамой. Стоит только посмотреть, как малые ребятишки цепляются за юбки матерей на школьном дворе, в первый день занятий, рыдая так, словно расстаются с ними навеки. Нужно иметь каменное сердце, чтобы не дрогнуть при виде этой сцены.

Шоссе, пересекавшее Канаду с запада на восток, тоже значилось под номером 1. Интересно, какая инстанция присваивает номера дорогам и какими критериями при этом руководствуются чиновники? Эти вопросы не давали мне покоя все последующие дни. В противоположность своему калифорнийскому аналогу, автостраде, которая идет вдоль океана, вполне заслуживая тем самым почетное первенство на карте, трансканадская магистраль проложена без всякого учета природного рельефа и с полным отсутствием логики: сворачивает то к очередной речке, то к американской границе. Вот и сейчас мы довольно долго ехали вдоль берега реки Томпсон. Время было уже позднее, я вилял вместе с дорогой, следуя указателям, ведущим к лыжным равнинным трассам. На дворе стоял сентябрь, до зимнего сезона оставалось еще несколько месяцев, но эти неизменные плакаты высокомерно игнорировали реальность. Я растроганно вспомнил озеро в брюссельском лесу Камбр, точно так же обвешанное щитами с изображением конькобежца и грозной надписью: «Запрещается выходить на лед!» Даже в самую страшную летнюю жару местным властям не приходило в голову снять эти плакаты, над которыми смеялись вспотевшие от зноя гуляющие.

Люк все еще спал, когда я поставил машину у берега реки, чье журчание, должно быть, навеивало приятные сны. Он не проснулся даже тогда, когда я стал укладывать его в постельку под крышей трейлера. В тот день он остался без ужина. Впрочем, я тоже. Нам было не до еды.

Я прошелся вдоль реки. Небо было темное, свинцовое. Я так измотался, что лег спать прямо в одежде. События прошедшего дня мелькали у меня перед глазами беспорядочно и назойливо, будто кадры какого-то безумного фильма. По мере того как проходила ночь, мною медленно завладевала странная боязнь, вначале смутная, затем более определенная и, наконец, выразившаяся в двух словах — страх смерти. Я представлял себе, как Люк, проснувшись, бесконечно и безнадежно зовет мать и отца — ее, исчезнувшую вместе с поездом, и его, испустившего дух. У меня в ушах звучали его рыдания, заглушаемые рокотом реки. И тщетно я убеждал себя, что в тридцать лет, если верить статистике, риск естественной смерти близок к нулю: мне не удавалось выбросить из головы образ Люка, покинутого, оставшегося в полном одиночестве.