Чтение онлайн

В Симле Жакмон систематизировал свои гималайские наблюдения, приводил в порядок путевой журнал. Находясь в резиденции капитана Кеннеди, Жакмон вновь сравнивал свой скромный быт с богатством англичан. Его пищу составляли коровье или козье молоко и индийские лепешки из муки грубого помола. «Британский офицер самого низкого чина, отправляясь в недельную экспедицию, гонит несколько баранов, я же в самом лучшем случае довольствуюсь лишь старой курицей».

В Симле Жакмону скучно, он вновь поражается невежеством английских офицеров и абсурдностью содержания английских газет в Индии. Разрешения посетить Пенджаб еще нет, хотя Аллар и другие французские офицеры на службе у Ранджит Сингха хотели повидать своего соотечественника. Но подозрительный пенджабский монарх верит своим наемникам лишь наполовину и проявляет осторожность по отношению к неизвестному иноземцу, Оставалось редактировать путевой журнал, образцом для которого были путевые записки Александра Гумбольдта по Латинской Америке.

В конце года пришли сведения об июльской революции во Франции и путешественник оказался вновь в центре внимания английских офицеров и чиновников. Отношение к нему стало еще более предупредительным. Жакмон не скрывал своего ликования по случаю падения Карла X. Он рассказывал англичанам о знакомстве с «живым историческим памятником — Лафайетом», произносил спичи. Через несколько недель он оказался в Дели. Здесь он стал желанным гостем резидента. Новый французский король Луи-Филипп был давнишним другом генерал-губернатора Бентинка. Это обстоятельство, известное всей высшей колониальной иерархии, сыграло немалую роль в оказании почестей французскому натуралисту. Но как ни приятно казалось Жакмону внимание англичан (молодой француз, как отмечал Стендаль, отличался честолюбием), страсть к путешествиям брала верх над тщеславием.

И вновь путешественник отправился в путь на север, к границам Пенджаба. В пути Жакмон быстро превращался из европейца в восточного путешественника. «Эта метаморфоза очень удобна. Собаки в этих краях при виде европейца теряют голос от лая, буйволы и коровы угрожают чужеземцу рогами, а лошади норовят при всяком удобном случае лягнуть копытами, только люди угодливо кланяются европейцам. Ненависть животных к европейскому костюму как бы компенсирует страх перед ним индийцев».

14 февраля 1831 года Жакмон прибыл в Лудхиану — городок на берегу Сатледжа, пограничный пункт. Он был уверен, что через несколько дней сможет оказаться в государстве Ранджит Сингха. Но проходили дни, махараджа Пенджаба не спешил приглашать француза. Шла дипломатическая переписка, а путешественник был занят тем, что изучал французские газеты, в которых описывались события июльской революции. Проанализировав списки убитых и раненых, Жакмон пришел к выводу, что «среди жертв — громадное большинство бедных рабочих, обитателей предместий. Имена убитых и раненых достаточно указывают, к какому классу принадлежат те, кто сражался на улицах Парижа. Многие из погибших трудящихся не получили никакого политического воспитания, да и не умели читать. И они-то сражались за свободу печати». Но прочитав передовые статьи буржуазных газет, Жакмон с разочарованием отмечает: «Я мечтал, что после этой победы над деспотизмом наступит эра „политической порядочности“, на столбцах газет можно будет прочитать подлинное обращение к народу. Я создавал утопию. „Конститусионель“ возвратил меня, к действительности. Эта газета по-прежнему говорит о нуждах и необход им остях эпохи. Что за жаргон? Мы продолжаем упражняться трафаретами парламентских фраз. Этот мертвый язык может быть лишь символом затуманивания мыслей».

Таким образом, Жакман сразу же почувствовал буржуазный, антинародный характер режима, установившегося во Франции после июльской революции. Однако не следует считать путешественника революционером; сочувствуя угнетенным, он в то же время не был сторонником резких социальных преобразований.

Наконец 26 февраля 1831 года Ранджит Сингх прислал своего представителя, который должен был сопровождать француза в Лахор, где находился махараджа со своим двором. Молва об учености французского натуралиста произвела столь большое впечатление на правителя сикхов, что в качестве сопровождающего прибыл сын первого министра. Хотя визит не имел официального характера, караван, который пересек Сатледж 2 марта и начал свой путь по земле сикхов, производил внушительное впечатление: он насчитывал несколько десятков слонов, не считая всадников и повозок. Караван двигался медленно, строго по расписанию. Впереди его бежал скороход, извещавший местные власти о приближении знатного гостя. Жакмон даже осмелился сравнить свое путешествие с манерой передвижения генерал-губернатора лорда Бентинка, багаж которого везли 100 слонов, 300 верблюдов и 800 быков, запряженных в телеги.

12 марта француз прибыл в Лахор. В двух милях от города его ждали Аллар и другие французские офицеры на службе сикхского махараджи Вентура и Кур. «Аллар заключил меня в объятия, представил своим товарищам и предложил сесть в свой экипаж. Час спустя, проехав грязный пригород и развалины строений могольской эпохи, мы остановились у входа в прекрасный оазис. Это был огромный сад, среди цветов здесь господствовали гвоздики, ирисы и розы. Здесь же находилось несколько бассейнов, окаймленных жасмином». В центре сада был расположен небольшой дворец. Гостя ожидал великолепный завтрак, поданный на золотой посуде. Аллар объявил, что этот дворец — резиденция Жакмона в Лахоре. «Вскоре офицеры покинули меня и я остался досматривать живые иллюстрации из 1001 ночи. Десятки слуг в шелковой одежде неслышно скользили по комнатам дворца, готовые исполнить любой приказ своего нового господина. В спальне около кровати я нашел королевский подарок — кошелек с пятьюстами рупиями!».

16 марта Жакмон пишет своему отцу: «Я уже провел несколько многочасовых бесед с Ранджитом, предметом которых являлось все мироздание. Подобная беседа — тяжелое испытание. Возможно, это первый любопытный индиец, которого я видел, но своим любопытством он полностью оплатил апатию своего народа. Он задал мне сто тысяч вопросов, касающихся положения Индии, Англии, Европы, жизни Бонапарта, его интересует и потусторонний мир, рай и ад, душа, Бог, дьявол и тысяча вещей еще… Как многие знатные люди на Востоке, он к тому же мнимый больной. Этот монарх обладает огромной толпой самых прекрасных женщин из Кашмира, средствами оплатить самый лучший обед в этой стране; единственно, чего он не может: пить вино, как рыба воду, не пьянея, и есть столько, сколько слон, не страдая болью в животе. Женщины теперь ему доставляют удовольствие не больше чем цветы, и поэтому причиной самых жестоких болезней является чревоугодие».

Зная, что европейский ученый знаком с медициной, Ранджит Сингх, задавая тысячи вопросов, особый интерес проявил к лечению в Европе желудочных болезней. «Старый политик владел красноречием, низменная сущность предмета разговора потонула в узоре хитросплетений восточной речи. Мы вели беседу о причинах его болезни, все время прибегая к иносказанию». Это был трудный разговор.

Ранджит Си. нгх пригласил француза разделить с ним трапезу. «Мы сидели на поле из персидских ковров, окруженные несколькими тысячами солдат королевской охраны. На следующий день я вручил ему медицинское предписание, написанное по-персидски, и несколько самых невинных средств, облегчающих пищеварение. Он пунктуально исполнял все мои советы и в виде особой милости угощал лекарствами своих придворных и слуг». По-видимому, лекарства либо на самом деле, либо как психологическое средство оказали Ранджит Сингху некоторое облегчение.

В дневнике Жакмона сохранилось описание внешности Ранджит Сингха: «Это человек небольшого роста, лицо его красиво, даже потеря левого глаза и следы перенесенной в детстве оспы не уродуют махараджу.

Единственный его правый глаз удивляет своими большими размерами, нос правильной формы, слегка сгорблен. Очень красивый рот, великолепные зубы, небольшие усы, которые он имеет обыкновение постоянно крутить кончиками пальцев, длинная густая белая борода… На лице постоянно отражается подвижность мысли, тонкость ума и умение быстро и глубоко проникать в смысл слов собеседника. Одежда проста и удобна. Скромно повязанная чалма, туника и узкие, обтягивающие босые ноги, штаны — все из тонкого белого муслина». Простота одежды, отмечал Жакмон, контрастировала с огромным количеством украшений из рубина, жемчуга и бриллиантов.

После первой же аудиенции сикхский правитель убедился, насколько его гость отличается от англичанина. Он тут же сказал Аллару: «Англичанин не мог бы так быстро менять позы и так бурно жестикулировать, не мог бы так откровенно смеяться». Жакмон попытался дать характеристику Ранджит Сингха. «Этот азиатский король отнюдь не образец святого. Ранджит Сингх этого обстоятельства не скрывает. Собственный интерес — для него главная вера и закон, но монарх не жесток. За самое страшное преступление он может отрезать уши или нос, но, как правило, не лишает жизни своих подданных. Стремление иметь у себя в конюшне лучших лошадей переросло у Ранджита в страсть, близкую к безумию. Он может начать войну с соседним княжеством, если ему отказываются подарить или продать желанную лошадь. Сикхский махараджа — человек большой храбрости, он сочетает качества хорошего военачальника с талантом искусного дипломата. Все это позволило ему стать абсолютным монархом Пенджаба и Кашмира…

Сикх по профессии, скептик по убеждению, он каждый год совершает путешествие к святым местам Амритсара и, что самое странное, отдает почести различным мусульманским святым; подобные поступки, однако, не возмущают фанатичных сикхов из его окружения. Вообще Ранджит Сннгх, подобно французскому королю Генриху III, не считает нужным скрывать пороки и испытывать стыд перед своими придворными и народом… Он предпочитает кататься на улицах Лахора вместе с женщиной, которая давно известна тем, что зарабатывала на хлеб своим телом. Она мусульманка и, как и ее подруги по религии и ремеслу, курит трубку. Известно, что сикхи испытывают к табаку такое же отвращение, как к говядине. Никто не осмеливается закурить в присутствии даже бедного сикха. Но влюбленный Ранджит сам зажигает трубку своей прекрасной даме и лихорадочно жует свой бетель, пока она курит».

Французским наемникам Аллару, Вентуре и другим нравился стиль жизни махараджи, и они во многом подражали ему. «В один из дней, — рассказывает Жакмон, — мои хозяева дали в моем дворце в честь меня праздник, который оказался весьма пышным. Дворец был наполнен кашмирскими певицами и танцовщицами. Из них одна оказалась настолько прекрасна, что подобной красоты я еще не видел в стране. По-видимому, мое восхищение было замечено, и я оказался один в освещенном зале с этой оперной принцессой, а из сада слышались приглушенные голоса и смех удалившихся туда людей».