Чтение онлайн

Но в еще большей степени его тренерскому таланту было свойственно умение настраивать на борьбу душу спортсмена Я уже упоминала о том, как психологически точно умел он пользоваться в интересах дела моим природным упрямством. Перед соревнованиями мне обычно казалось, что ничего не получается. Везде всегда возможны мелкие шероховатости, по я преувеличивала их значение, стремясь к некоему недостижимому идеалу. В этот момент Терентьич знай меня нахваливал — даже излишне, если рассуждать с точки зрения техники — и это меня ободряло.

Кизимов, Калита, Петушкова — в таком составе наша сборная просуществовала много лет. Вели мы себя перед соревнованиями по-разному. Скромный, молчаливый Кизимов любил перед стартом начищать снаряжение — оголовье, ремни. Он их смазывал, протирал, драил до бесконечности. Обаятельный, общительный Калита внешне выглядел спокойным, и что творилось у него внутри, было видно, пожалуй, одному Терентьичу, потому что внезапно старик принимался злить Ивана, выводить из себя: "Не получается принимание, нет, опять не получается, не умеешь работать как следует, и нечего было сюда ехать!" Калита сердился, ругался, Терентьич делал вид, что страшно обижен, отходил…

Иные думали, что Анастасьев сам себя в руках держать не умеет, поэтому других дергает. Но они не понимали, что соревновательный настрой не всегда создается успокоительными словами и валериановыми каплями.

…Анастасьев родился в семье крестьянина-бедняка, батрачил, после революции устанавливал на селе Советскую власть. Вся его сознательная жизнь связана с красной кавалерией, и, уйдя в отставку в звании полковника, он возглавил сборную страны по конному спорту. В ту пору в сборной не было старших, главных тренеров — выездкой, конкуром, троеборьем ведал один Анастасьев, а всеми организационными вопросами — Владимир Викторович Крыжицкий.

Необычайный природный ум, способность мыслить глубоко и масштабно, видеть перспективу и неуемная энергия помогали Григорию Терентьевичу добиваться успехов, что называется, по всей ширине фронта. Шестидесятые годы принесли нам успехи и в выездке (Рим, Олимпиада), и в конкуре (выигрыш Кубка наций), и в троеборье (победы на первенстве мира 1962 и 1965 годов).

Позже у руля сборной стали появляться другие специалисты, а Анастасьев, чувствуя, что силы уже не те, оставил за собой только выездку.

И вот вершина — двойной триумф 1970 года в Аахене. Мы возвращаемся в Москву, на аэродроме множество встречающих, и мои друзья случайно слышат фразу, сказанную одним из тогдашних руководителей нашей федерации: "Ну вот, теперь Терентьичу пора на заслуженный отдых".

На другой день по приезде Анастасьеву говорят: "Григорий Терентьевич, есть мнение перевести вас в городской спорткомитет То есть не вас, а вашу ставку — мы возьмем на ваше место молодого специалиста. Вы как работали, так и работайте, а его готовьте себе на замену". Это было неожиданно и равносильно пощечине. Оскорбленный Терентьич ответил, что, если он больше не нужен, пусть ему так и скажут, а своим трудоустройством он может заняться сам.

К счастью, это намерение не было исполнено. Вскоре Григория Терентьевича попросили забыть о неприятном разговоре. Но такое не забывается, случай остался для Терентьича незаживающей раной.

Иногда говорят: "Незаменимых нет". Это неправда. Каждый человек в жизни незаменим, особенно такой, как Анастасьев. Обидно и горько, что окружающие понимают это подчас лишь тогда, когда сделать замену заставляет смерть.

Теперь административных ставок при конном спорте больше, письменных столов больше, и за ними сидят молодые, крепкие люди. Только успехов стало поменьше, чем тогда, когда нас тренировал, нами руководил один старик со своей неизменной записной книжечкой.

В мембране звучал старчески подослабший, но еще мощный на низах военный баритон:

— Я слышал, что вы пишете о Ляле Петушковой. Предлагаю встретиться, чтобы рассказать вам об особенностях ее стиля.

— Кто говорит? — не понял я.

— Полковник Рогалев.

Мои ладони вспотели от почтительности.

Так я попал в квартиру, с одного балкона которой открывается вид на стартовую часть скакового круга Московского ипподрома, с другого — на финишную прямую. В квартиру, увешанную портретами знаменитых лошадей, чемпионов выездки и конкура, равно как скачек и бегов. Так попал в дом патриарха нашего конного спорта Георгия Тимофеевича Рогалева, в чьей уникальной домашней библиотеке — помните? — черпал знания Виктор Петрович Угрюмов. В дом, хозяин которого гимназистом-приготовишкой был за пачку сигарет «Чайка» подсажен офицерским коноводом в седло и словно врос в него, в гражданскую сражался у бесстрашного Примакова в полку червонных казаков, Отечественную прошел фронтовым врачом-ветеринаром и закончил службой в берлинской комендатуре под командованием славного генерала Берзарина. По поручению генерала Рогалев восстанавливал там разрушенный ипподром, а также, представьте, цирк и варьете, о чем Берзарина попросил Вильгельм Пик. Это было гуманным, провидческим актом, ведь мирных жителей столицы бывшего рейха надо было не только накормить, но и дать хоть немного душой отойти от рухнувшего на них ада. Говорят, о Рогалеве сам Жуков отозвался: "Это тот молодец подполковник, который слонов дрессирует". А в архиве Георгия Тимофеевича хранится старая программка варьете с портретом бравого офицера с эспаньолкой, он и сейчас, со мной беседуя, ее покручивает, только совсем седую.

Я попал в дом, где знаменитого русского конного тренера Михаила Лакса зовут папой или дедушкой (отцом он приходится Анне Михайловне, супруге Георгия Тимофеевича, тоже избравшей профессию ветеринара), а известных жокеев братьев Лаксов — Колей и Толей (либо соответственно дядями), легендарного же наездника Ратомского — дядей Витей, присовокупляя к имени этой роскошной личности множество анекдотов. Ну, скажем, дядя Витя получил приказ свыше отправить любимую его кобылу Вестницу в завод. Дядя Витя тотчас отправился с ней в Ростов, где обогнал всех тамошних звезд, потом, с тем же успехом, в Одессу и еще куда-то и после всего послал в завод Вестницу, но… изображенную на фото — в момент триумфа.

Словом, я окунулся в удивительный, неведомый мне мир, в центре которого сильное, но хрупкое, чистое и самое красивое из "братьев наших меньших" существо. Лошадь. О ней могут здесь говорить бесконечно, и эти разговоры, исполненные любви бескорыстной и какой-то глубинно-корневой, как к детям, и меня, неофита, наполняют покойным и светлым ощущением единства всего сущего на земле. Я хотел бы передать это чувство, так как оно в высшей степени свойственно и Лене Петушковой, и хоть в конном мире много микромиров и она принадлежит к иному, но какая нам разница?

Какая нам разница, в какой вид конного спорта отдали потом люди жеребенка с нежным сердцем и бетонным именем Диктатор, чью трогательную историю рассказала мне Анна Михайловна? Мать Диктатора, кобыла-рекордистка Доповедь, была суровой воспитательницей. Пока она ела свой овес с отрубями, сын должен был стоять носом в угол денника и лишь потом допускался к вымени. Но, выпущенный с ней на волю, скакал, буквально прилипнув храпом к материнскому боку, и когда она широченно прыгала через ямы и колдобины, изо всех жеребячьих сил тужился не отставать.

Годовичков отбили от маток, все уткнулись в кормушки, один Диктатор кричал, не унимаясь, а потом безголосо хрипел, тосковал по Доповеди. Спустя положенное время, запущенные в леваду своим табунком, юнцы бойко поскакали, занятые мужскими заботами, а Диктатор бросился к матери.

Он тоже вырос в классного бойца, и на нем дядя Толя Лакс обошел дядю Колю, ехавшего на Газавате, сыне знаменитой Гюрзы.

…Но я отвлекся от непосредственного повода, вызвавшего на свет эту главу, Георгий Тимофеевич пообещал прокомментировать стиль Петушковой.