Чтение онлайн

Сразу после полудня капитан Кук вместе с моим отцом и мной отправился на берег к южному форту. Едва мы ступили на сушу, как поняли, почему португальцы не хотели отвечать на наш салют выстрелом на выстрел. Пушки лежали на дряхлых лафетах, и, конечно, не стоило подвергать их сильному сотрясению, открывая огонь. Большая часть их стояла на валу, который был слишком узок, чтобы его принимать всерьез. Более того, нас заверяли, что нынешний португальский министр экономики считал излишним расходовать для таких случаев порох.

Мы прошли через часть города, который называется Вилла-да-Орта. Он тянется на милю с четвертью и состоит из одной главной улицы, которую пересекают несколько переулков. Дома построены так же, как на Мадере, имеют выступающий эркер (балкон), который сверху прикрыт крышей, а по бокам оснащен подвижными решетками, заменяющими здесь окна. Мы посетили епархиальную церковь, которая, как и все здесь, построена на готический манер и выглядит мрачно, как на Мадере. Затем нас провели к английскому вице-консулу господину Депту, который встретил нас очень любезно и предложил господам Уолсу, Ходжсу, а также моему отцу и мне в распоряжение свой дом на время нашего здесь пребывания.

Потом он сводил нас в несколько монастырей. Один принадлежит францисканцам, в нем двадцать монахов и несколько мирян, которые, по их собственным словам, преподают здешней молодежи риторику, философию и теологию. Другой монастырь расположен на возвышенности, в нем двенадцать кармелитов и также миряне. Третий принадлежит двенадцати капуцинам и нескольким мирянам, он расположен на холме над городом. Четвертый стоит в самой лучшей, красивой части города; это бывший иезуитский монастырь, теперь, однако, в нем помещается суд, за исключением одного крыла, где устроена общественная школа. Трудно было ожидать, что в сих мрачных кельях сможет процветать ученость. У монахов здесь нет ни малейшего побуждения учиться, они предпочитают просто пожить приятно и спокойно, потому не особенно заботятся об учении.

Затем мы посетили два женских монастыря. Один из них посвящен св. Иоанну, в нем живут 150 монахинь ордена св. Клары и примерно столько же служанок. Они носят длинное платье из темно-коричневой саржи поверх другого, из белого ситца. Во втором монастыре живут восемьдесят-девяносто монахинь ордена Nossa Senhora de Conceicao,при них столько же прислужниц. Они надевают белые платья, а на грудь — кусок голубого шелка с образом святой девы на серебряной пластине. В обоих местах нас очень любезно встретили у решетки, но, поскольку никто из нас не понимал языка друг друга, пришлось этим и ограничиться. Произношение у них мягкое, певучее, вначале оно казалось нам жеманным, пока мы не услышали, что так говорят здесь все. Выглядели некоторые из них очень приятно, и цвет кожи у них не такой темный, как мы ожидали, а у большинства бледный и безжизненный. При всем том религия не настолько владеет их помыслами, чтобы в сердцах их не осталось ни искры иного огня. Их красивые глаза все еще были верны природе, и если поверить хотя бы в сотую долю того, что рассказывают на Файале, то, видимо, бог любви безраздельно царит и в их кельях.

До заката солнца мы гуляли по городу и по окрестным холмам и наконец вернулись в дом консула Дента. Там мы познакомились с португальским священником, который говорил по-латыни немного лучше, нежели монахи во всех трех монастырях. Это был рассудительный, много знающий человек, который благодаря похвальной жажде знаний освободился от многих обычных предрассудков своих земляков. Он показал нам испанский литературно-политический журнал, который сейчас читают по всей Португалии, где премьер-министр запретил печатать любые газеты и публичные сообщения. Разумеется, такое предписание содействовало распространению во всем королевстве глубочайшего невежества, а это главная основа тиранического режима [606] .

На следующее утро мы наведались к офицерам французского фрегата, жившим в доме некой вдовы-англичанки мадам Милтон. Сия добрая женщина прослезилась, услышав, что мы проплыли вокруг света, это напомнило ей о погибшем сыне, который плавал с капитаном Фюрно и принял ужаснейшую смерть от новозеландцев вместе с несчастным Pay. Обстоятельства этой смерти казались в силу привитых нам воспитанием понятий гораздо страшней любых других и должны были тем более ранить сердце несчастной скорбящей матери. Глубина ее тоски не могла не вызвать сострадание в каждом чувствительном сердце и напомнила нам, как много матерей и в Европе, и на островах Южного моря имели причины оплакивать безвременную смерть своих сыновей, проклиная дух человеческой предприимчивости. Зрело взвесив превратности, выпавшие ей на долю, мадам Милтон решила обеспечить своей дочери покой и счастье и послать ее в один из здешних монастырей, не подумав при этом, что на четырнадцатом году мирская жизнь имеет столько прелести и привлекательности, сколько не будет иметь на пятидесятом. Дочь была так хороша собой, что могла бы поспорить красотой с любой португальской дамой на Файале. Один из наших офицеров проникся к ней сочувствием и пытался отговорить мадам Милтон от ее намерений; в самых неуклюжих выражениях, на какие только способен грубый моряк, он стал уверять ее, что она не только не делает достойное дело, но, напротив, навлечет и на себя вечное проклятие господа. Пусть читатель решит, способны ли увещевания моряка, да еще в таком тоне, произвести большое впечатление, однако дама выслушала их благосклонно, а в ходе дальнейшего разговора выяснилось, что, собираясь сделать из своей дочери монахиню, она руководствовалась отнюдь не одним лишь благочестием, но, скорее, личными соображениями.

Затем мы совершили прогулку на холм, возвышавшийся над городом. Он был сильно застроен, а все поля обнесены оградами, камни которых местами скреплены раствором, а местами лишь проложены мхом. Жители возделывают в основном пшеницу с щетинистыми длинными колосьями и короткими стеблями. У них есть также немного ячменя, который был уже убран, а также маиса, или турецкого зерна; он высевается между каштанами, кои очень украшают страну. Если же его высевают в открытом поле, то по большей части смешивают с фасолью. Вокруг домов или хижин мы нашли несколько полей с огурцами, тыквами, дынями и арбузами, а также сафлором [607] , коим португальцы пользуются, дабы придать своим блюдам желтый цвет. В их садах растут лимоны, апельсины, сливы, абрикосы, фиги, груши и яблоки. Капусты они сажают мало, а желтая репа и морковь здесь вырождаются, так что им ежегодно приходится получать новые семена из Европы. Правительство настоятельно рекомендовало сажать картофель, однако народ ест его неохотно, и потому он продается дешево. Португальцы выращивают много сладкого лука и чеснока, которые особенно любят, наряду с так называемыми помидорами (Solaпит lycopersicon Linn.),или томатами, и земляникой. Есть также несколько виноградников, но их немного, и вино из здешнего винограда плохое.

Волы здесь маленькие, но мясо у них вкусное, хотя их тут запрягают не только в плуг, но и в повозки. Овцы, мясо коих очень вкусное, также мелкой породы; свиньи и козы весьма длинноноги. Домашнюю птицу можно встретить любую. Лошади у них маленькие и плохие; ослы, и мулы красивы, их много, и в здешней местности они очень нужны. Дороги устроены гораздо лучше, чем на Мадере, и вообще все свидетельствует о большом трудолюбии жителей. Повозки, однако, производят невыносимый шум, что связано с их плохой конструкцией. Колеса состоят из трех больших неуклюжих кусков дерева, обитых железом, и закреплены на осях жестко, так что те движутся вместе с ними, вращаясь в круглом отверстии, которое проделано под повозкой в специально укрепленном там четырехугольном брусе.

Хижины простонародья сооружены из глины и покрыты соломой, они хоть и маленькие, зато прохладные и чистые. Цвет кожи у здешних жителей в общем более светлый, чем на Мадере. Черты их мягче, хотя чувствуется сходство национального типа.

Их одежда лучше, она состоит из грубых полотняных рубах и штанов, синих или коричневых курток и сапог. Женщины бывают не лишены приятности; носят короткую юбку и кофту, а волосы сзади завязывают в узел. Отправляясь в город, они надевают накидку, которая закрывает голову, оставляя лишь небольшое отверстие для глаз, и подвязывается вокруг тела. Мужчины в таких случаях надевают большую шляпу с загнутыми полями и накидывают плащ. Мы обычно видели их за работой, как в поле, так и дома, но не встретили ни одного бездельничающего попрошайки, что заметно отличает сей остров от Мадеры.

Мы побывали в лесах и рощах, раскинувшихся на холмах, где нашли много миртов, дико росших под высокими осинами, а также кусты семейства восковниковых. Последние на здешнем языке называются файа,отсюда, видимо, и произошло название Файал.

Вид с этой высоты необыкновенно красив. Город и рейд лежали у нас под ногами, а дальше, на расстоянии 2—3 миль, виден был остров Пико. Отовсюду доносились голоса множества канареек, дроздов и других певчих птиц. Сей концерт был нам тем более приятен, что напомнил о европейских театрах, коих мы так давно не посещали. Весь остров был вообще богат всевозможными птицами, среди которых мы заметили, в частности, множество обычных перепелов, несколько американских вальдшнепов и разновидность небольшого ястреба. По имени этих ястребов сии острова получили название Азорских, так как по-португальски ястреб называется Аcоr[Азор].

Жара заставила нас к полудню возвратиться в город и искать прибежища в высоких, прохладных покоях консульского дома. Но местность слишком нравилась мне, чтобы я весь день оставался в городе. Поэтому вместе с господами Уолсом, Паттеном, Ходжсом и Гилбертом мы предприняли еще одну прогулку. Мы поднялись на холм мимо капуцинского монастыря св. Антония, взяв себе в проводники двух бойких ребятишек, так как нам хотелось увидеть ручей или речку, кои, естественно, украсили бы ландшафт. Миновав несколько романтических холмов и лесов, где господин Ходжс сделал ряд зарисовок, мы увидели перед собой красивую плодородную равнину, всю покрытую нивами и лугами. Там, в леске из осин и буков, лежала деревня Носса Сеньора де ла Луц. В этом месте мы разделились, и лишь господа Паттен и Ходжс пошли со мной к ручью, который мы так долго искали.