Чтение онлайн

Мы встретили также разных новых птиц и рыб, в том числе некоторые европейские разновидности ставрид, а также пятнистых и гладких акул ( Scomber trachurus, Squalus canicula и Squalus mustelus Linn.).У капитана началась лихорадка и сильные боли в ноге, которые перешли в ревматический отек правой ноги и, вероятно, были вызваны тем, что он так много ходил по воде, а затем в мокрой одежде долго сидел без движения в лодке.

Штиль и непрекращающиеся дожди задержали нас в бухте до 4 [мая] пополудни. Потом наконец с юго-запада подул легкий ветер; но едва мы с его помощью продвинулись до выхода в море, как он опять переменился и начал дуть навстречу, так что пришлось нам вновь бросить якорь на восточной стороне прохода у песчаного берега. Такие повторявшиеся стоянки давали нам возможность обследовать берега, и никогда мы не возвращались, не обнаружив новых богатств животного и растительного мира.

Ночью нам пришлось выдержать несколько сильных шквалов с дождем, градом и снегом; порой гремел гром, а когда рассвело, мы увидели, что все горы вокруг покрыты снегом. В 2 часа пополудни поднялся легкий ветер с зюйд-зюйд-веста; с помощью наших шлюпок он вынес нас через проход в открытое море, где мы в 8 часов вечера отдали якорь у крайнего мыса. Берега прохода были с обеих сторон круче всех, виденных нами до сих пор; их дикий пейзаж украшали тут и там бесчисленные водопады и множество драконовых деревьев.

Поскольку капитан из-за своего ревматизма не мог выходить из каюты, он послал офицера исследовать южный морской рукав, который поворачивал от найденного нами нового прохода к востоку в глубь страны. Мой отец и я тоже приняли участие в экспедиции. В наше отсутствие по приказу капитана была произведена приборка всех межпалубных помещений. С помощью огня здесь был очищен и освежен воздух — предосторожность, которую никогда нельзя забывать в сыром и суровом климате. Тем временем мы поднялись на веслах по новому рукаву, наслаждаясь зрелищем прекрасных водопадов по обоим берегам. Мы нашли несколько хороших мест для стоянок, а также всюду видели много рыбы и пернатой дичи. Зато лес, в основном низкорослый, уже начал заметно пустеть, большая часть листвы облетела с ветвей, а та, что еще оставалась, была увядшей и пожелтевшей. Такого рода приметы наступающей зимы особенно бросались в глаза в этой части залива; но очень может быть, что впечатление столь ранней зимы создавалось благодаря соседству высоких гор, уже покрытых снегом.

В 2 часа мы вошли в бухту, чтобы приготовить на обед немного рыбы, а затем, подкрепившись, плыли до самого вечера дальше, решив заночевать неподалеку от конца этого морского рукава, на небольшом участке ровного берега. Хотя мы разожгли костер, поспать нам почти не удалось, ибо ночь выдалась очень холодная, а наши ложа были слишком жесткие. На другое утро мы направились на север к маленькой бухте, где заканчивался этот морской рукав протяженностью около 8 миль. Там мы некоторое время постреляли птиц и уже собирались возвращаться на «Резолюшн», как хорошая погода внезапно испортилась, с северо-запада пришла буря со шквалистым ветром и сильным дождем. Мы поскорей постарались вернуться в морской рукав, а добравшись до начала прохода, где стоял на якоре корабль, разделили остаток бутылки рома с нашими гребцами, дабы их подбодрить, поскольку от этого места до корабля оставалась самая трудная часть пути. Подкрепившись таким образом, мы уверенно двинулись дальше; однако волны, заходившие сюда из открытого моря, были на редкость сильные и высокие, а ветер, от которого теперь не защищал берег, дул такой, что, несмотря на все наши усилия, он за считанные минуты отнес нас на полмили назад. Положение было опасное, в любую минуту шлюпка могла перевернуться и затонуть, поэтому больше всего мы были бы рады вернуться опять в протоку, которую недавно столь опрометчиво покинули. С невероятным трудом нам это удалось, и примерно в 2 часа пополудни мы наконец вошли в небольшую славную бухту у северной стороны рукава. Здесь мы поставили шлюпку в безопасное, насколько это было возможно, место и решили устроиться пообедать. С этой целью мы взобрались на голый утес и разожгли костер, чтобы испечь немного рыбы; но, хотя мы до костей промокли и ужасно мерзли на резком ветру, стоять близко у огня не было никакой возможности; ветер постоянно взвихривал пламя, и нам то и дело приходилось уклоняться, чтобы не обожгло. Наконец ветер так усилился, что на открытом месте стало почти невозможно стоять прямо. Чтобы обезопасить шлюпку и себя, мы решили поискать убежища на другой стороне бухты и устроить ночевку в лесу. Каждый захватил по головне, и мы поспешили к шлюпке. Наверно, вид у нашей процессии был довольно зловещий, нас можно было принять за лихих людей, вышедших на какое-нибудь страшное дело. Увы, в лесу оказалось еще хуже, чем на скале, с которой нас прогнала буря; здесь было так сыро, что едва удавалось поддерживать огонь. Негде было укрыться от дождя, с удвоенной силой лившего на нас теперь еще и с деревьев, и мы задыхались от дыма, который из-за ветра не мог подниматься вверх. Словом, нечего было и помышлять об ужине; голодные, полузамерзшие, мы вынуждены были завернуться в свои мокрые плащи и лечь на сырую землю. Сколь ни плачевно было такое положение, особенно для тех из нас, у кого от холода начались ревматические боли, каждый был до того обессилен, что мгновенно заснул.

Было, наверно, около двух ночи, когда сильный раскат грома разбудил нас. К тому времени буря разыгралась вовсю и перешла в настоящий ураган. Вокруг вырывало с корнем громадные деревья и с ужасным треском валило их на землю, завывало в густых ветвях так громко, что порой почти не было слышно страшного рева волн. Беспокоясь о шлюпке, мы отважились в непроглядной темени пойти к берегу; вдруг вспышка молнии на миг осветила весь залив, и мы увидели, как по голубым горам на разной высоте, пенясь, бегут бурные потоки. Казалось, что все стихии, объединившись, грозят гибелью природе.

Вслед за молнией раздался самый сильный удар грома, какой нам когда-либо приходилось слышать; его долгие страшные раскаты семикратно отозвались в нагромождениях окрестных скал. Мы словно застыли на месте, сердца наши бились при мысли, что буря или эта молния могли уничтожить корабль; тогда, нам пришлось бы оставаться в этой пустынной части мира и дожидаться здесь погибели. В таких вот страхах провели мы остаток ночи, которая показалась нам самой долгой в нашей жизни.

Наконец часам к 6 утра буря начала утихать, и, едва забрезжил рассвет, мы сели в шлюпку и довольно скоро добрались до корабля, который, к счастью, не получил никаких повреждений, хотя из-за шторма пришлось убрать брам-реи и нижние реи. Морской рукав, который мы теперь занесли на план и в котором провели столь скверную ночь, получил название Вет-Джекит-Ам [Мокрый рукав] — на память о наших промокших насквозь куртках.

Теперь оставалось обследовать только один рукав к северу от упомянутого. Поскольку капитан теперь чувствовал себя получше, он решил сам выполнить последнюю в здешних местах работу. Милях в 10 от входа в эту протоку угадывался выход из нее. Здесь тоже было много удобных бухт, свежая вода, лес, рыба и птица. Возвращаться пришлось против ветра под сильным дождем; около 9 часов вечера, промокшие до нитки, они вернулись на борт.

Наутро небо прояснилось, но ветер оставался встречным, не позволяя выйти в море. Поэтому капитан решил еще раз отправиться в залив, чтобы пострелять птиц, и мы присоединились к нему. Охота заняла целый день и оказалась довольно удачной, в то время как офицеры, захотевшие поохотиться в других местах, вернулись почти с пустыми руками.

На следующий день ветер по-прежнему дул с запада, причем довольно сильно, так что капитан предпочел опять не выходить в море. Вместо этого после полудня, когда ветер стал немного слабее, он направился к острову, лежавшему у входа в залив, чтобы поохотиться на тюленей. С помощью команды он убил их около десятка, но взять с собой смог только пять, на остальных не хватило места в шлюпках.

Ночью выпал снег и покрыл почти сплошь все горы; казалось, будто совсем наступила зима. Погода была ясная, воздух холодный, но ветер дул попутный, и капитан приказал сниматься с якоря. Тем временем была послана шлюпка, чтобы подобрать убитых накануне тюленей. Когда она вернулась, мы окончательно покинули бухту Даски и уже к полудню находились в открытом море.

Итак, мы провели здесь шесть недель и четыре дня, в изобилии обеспеченные свежей едой, все время в трудах и в движении. Несомненно, это весьма способствовало выздоровлению тех, кто ко времени нашего прибытия сюда страдал от цинги, и укрепило силы остальных. Но вряд ли нам удалось бы поддерживать здоровье и бодрость без росткового пива, поскольку, если говорить по правде, климат в бухте Даски оставляет желать лучшего. Во всяком случае, здоровым его не назовешь хотя бы потому, что за все время нашего здесь пребывания лишь одну педелю держалась хорошая погода, а все остальное время шли дожди. Однако наши люди страдали от такой погоды безусловно меньше, чем кто-либо другой, поскольку англичане и у себя на родине привыкли по большей части к сырости. Другим недостатком бухты Даски можно считать то, что здесь нет ни дикого сельдерея, ни ложечницы, ни других антицинготных растений, которые так часто встречаются в проливе Королевы Шарлотты [пролив Кука] и в других местах Новой Зеландии. Немало неприятностей доставляют и мошки, ядовитые укусы которых вызывают настоящие нарывы, как при оспе. Плохо также, что здесь нет ничего, кроме лесов, диких и непроходимых; наконец, что горы здесь ужасно круты и, следовательно, не могут быть обжиты. Однако все эти обстоятельства, особенно два последних, неприятны скорее для обитателей этой страны, нежели для мореплавателей, которые лишь ненадолго решили бросить здесь якорь и подкрепить силы; для таких путешественников бухта Даски, несмотря на все свои недостатки, всегда окажется хорошим прибежищем, особенно если им, подобно нам, доведется долго не видеть земли и провести много месяцев в открытом море, то и дело борясь с трудностями. Проход в нее надежный, нет никаких опасных камней, скрытых под водой, повсюду столько гаваней и бухт, что всегда легко найти место для якорной стоянки, где будет достаточно леса, воды, рыбы и птицы.

Как только вернулась шлюпка с тюленями, мы подняли паруса и поплыли на север, сопровождаемые стаями черно-коричневых альбатросов и голубых буревестников. С юго-запада накатывали огромные волны. Чем дальше мы уходили вдоль берега, тем ниже казались горы, а термометр за первые двадцать четыре часа поднялся на 7 1/ 2°: когда мы покидали бухту Даски, он показывал 46°[7,7°С], а на другой день в 8 утра — 53 1/ 2° [11,9°С]

14-го мы находились близ мыса Фаулвинд, что значит «встречный ветер»; как бы оправдывая это название, ветер переменился и стал дуть нам навстречу. Он бушевал весь день 16-го, и все это время мы лавировали около мыса Рокс-Пойнт.

На другое утро в 4 часа ветер опять стал попутным, мы направились на восток и около 8 утра находились как раз напротив мыса Феруэлл. Берег здесь был низменный и пустынный, но в глубине виднелись высокие горы с заснеженными вершинами. Целые стаи маленьких ныряющих буревестников ( Procellaria tridactyla, Little diving petrels)летали или плавали вокруг нас, а иногда ныряли, проплывая с достойной изумления скоростью под водой большие расстояния. Внешне они напоминали тех, что мы видели 29 января и 8 февраля, когда под 48° южной широты искали остров Кергелен.