Чтение онлайн

некстати.

Голос был какой-то деревянный, хрипловатый, потому что он давно уже ни с кем не говорил.

Санитарка не расслышала. Ее строгое лицо наклонилось над Генриком.

— Что вы сказали?—спросила она. Генрик кашлянул.

— Ничего, ничего.

— Как вы ходите с таким бинтом? Разве можно допускать, чтобы нога была в таком состоянии? Ведь в любой момент может начаться гангрена. Если уже не началась.

— Я вызвал карету скорой помощи, но они запаздывают. Как вас зовут?

Санитарка улыбнулась, но сразу же снова стала серьезной.

—Ваше ранение опасно?

— Этого я не знаю.

— Давно вы тут лежите?

— Не знаю. Время идет быстро.

— Как это? И вы до сих пор ни к кому не обращались, никто вашу ногу не осматривал?

— Никто.

Она опустилась на одно колено и легким движением дотронулась до забинтованной ноги. Генрику было не больно, но он почему-то застонал.

— Вам больно?

— Нет.

— А почему вы застонали?

— Я вспомнил, что, выходя из дому первого сентября, забыл закрыть газ.

— Перестаньте шутить. Это серьезное дело. Вы хотите умереть?

— С тех пор, как я вас увидел, не хочу. Как вас зовут?

Санитарка осторожно ощупывала его ногу. Казалось, она сердилась. Может быть, она не была сердита, а только делала вид.

— Очень прошу вас,— сказала она тихо,— здесь не место и не время для подобных разговоров.

— В таком случае давайте как можно скорее уйдем отсюда.

Санитарка наморщила лоб и посмотрела на Генрика, что-то обдумывая.

Поезд глухо стучит. Может быть, он проезжает по железнодорожному мосту, а может быть, идет сквозь туннель. Вероятно, такой звук издаёт летящая в пространстве межпланетная ракета. А может быть, она гудит? А может быть, свистит или стрекочет? А может быть, летит беззвучно? Такая тишина страшна.

Генрику было стыдно и досадно, что он не знает, какой звук издает межпланетная ракета, что вообще ничего не знает об астрономии и о законах движения межпланетных кораблей. Недавно он прочитал что-то об этом и так увлекся, что ни о чем другом не мог думать несколько дней. Он решил основательно, как настоящий профессионал, заняться астронавтикой. Но это решение, как и многие другие, затерялось где-то среди мелких, злых мелочей повседневности. Нет уж, на этот раз, как только окончится это дурацкое и ненужное путешествие, он займется астронавтикой всерьез.

А если бы оказалось, что на Марсе говорят по-польски?

Вот было бы удивительно — существа, населяющие Марс, говорят по-польски! Бесконечность имеет бесконечное количество случайностей, может произойти и такая. Конечно, это ни в коем случае не поляки. Не может быть и речи ни о каких кракусках (головной убор жителей Краковского воеводства) или кунтушах, о медальонах с ченстоховской божьей матерью или о бело-красном флаге. Ни о чем этом не может быть и речи, ибо существа, населяющие Марс, вообще не имеют сходства с людьми. Это огромные муравьи, которые ходят, как медведи в цирке — на задних лапах, все обычаи у них марсианские, только говорят они по-польски. У них очень высокая цивилизация, высокий уровень науки и техники, и если они до сих пор не приезжали на Землю то исключительно по тем же самым причинам, по которым жители Парижа или Нью-Йорка до сих пор не приезжают в Серадз. Ученые-земляне после многих трудов и опасностей с триумфом высаживаются на Марсе, но никак не могут объясниться с марсианами. Те приветствуют их самым сердечным и вежливым образом:

— Просим! Просим!

— Гость в дом — бог в дом.

— Чем богаты, тем и рады.

— Доброго здоровья!

И тому подобное. Никто из ученых ничего не понимает, ведь среди них нет поляков. Но советские ученые различают отдельные слова и с удивлением переговариваются между собой.

— Так они же говорят на языке, очень похожем на наш!

И наконец профессор Рандольф Катц из Колумбийского университета восклицает:

— Коллеги! Да ведь они же говорят на чистейшем польском языке!

— Да что вы, господин профессор?

— Я вас уверяю! На этом языке я говорил в детстве, и хотя его уже забыл и объясняться не смогу, но все-таки язык это святой, польский, я узнаю его даже на Марсе.

Все с недоверием качают головами. Но советские ученые уже начинают разбираться.

— Нам кажется, что коллега Катц и на этот раз прав и что эти существа, действительно говорят по-польски.

Вся экспедиция садится на межпланетный корабль и опускается в Варшаве. Хватают первого попавшегося прохожего, скромного министерского служащего, в тот момент очень озабоченного земными хлопотами, и стремительно мчат на Марс. Марсиане приветствуют его, как родного, оказывают ему всяческие почести, заметно отличают его среди всех остальных, хотя он всего лишь скромный министерский служащий; в итоге среди ученых-землян начинаются разговоры, недовольство и даже интриги. Но что они могут поделать? Без скромного варшавского служащего самые умные головы не смогут обойтись во вселенной.

Он лопочет с марсианами на своем польском языке, похлопывает их по плечу, расцеловывает их, пьет какие-то неземные ликеры, а потом все переводит на немецкий, которому научился во время оккупации.

Марс.

Он кружится где-то над Генриком, мчащимся по земным просторам в железной коробке. Есть ли там на самом деле живые существа?

А если есть, то знают ли они, что такое слезы, печаль, тоска?

Может быть, в эту минуту на Марсе какое-нибудь опечаленное, встревоженное существо мчится в какой-нибудь повозке и думает о нем, о жителе Земли.

Генрик почувствовал вдруг, как сжалось у него сердце—сжалось не от печали, не от радости, сжалось от какого-то непонятного чувства, которое охватывает нас, когда мы погружаемся в дремоту и вдруг нас посетит какая-нибудь необычайная мысль или мы вдруг совсем в необычном свете увидим то, что нам кажется совсем обычным в сером свете дня. На мгновение он испытал какое-то неизведанное, поражающее своей новизной чувство нежной любви к далеким, неизвестным существам с других планет. Но это чувство блеснуло, как звезда, падающая над лесом темной летней ночью, и погасло.

Генрику стало стыдно. Ведь он еще не умеет любить людей тут, на Земле.

Не время уносить свою любовь в пространство.

Марс.

Может быть, там нет живых существ, но наверняка есть растительность. Это со всей очевидностью установили ученые.

Полететь туда и сорвать первый попавшийся цветок. Потом, осторожно держа его в руке, нежно прижимая к груди, улететь с ним назад, на Землю.

— Любимая! Посмотри! Ты первая земная девушка, которая получила цветок с другой планеты. Цветок неизвестной формы, неизвестного цвета и запаха.

Любимая?

Но где она?

Где та девушка, ради которой ты готов улететь на Марс и сорвать цветок неизвестной формы, неизвестного цвета и неизвестного запаха?

Она блуждает где-то, неведомо где, в туманных пространствах, менее реальная, чем Марс и Земля, чем цветы на Марсе и даже чем говорящий по-польски марсианский муравей.

Виктория вывела Генрика из лагеря в Прушкове. Генрик чувствовал себя немного глупо. Позволить, чтобы тебя вывела из лагеря девушка, которая тебе нравится, с которой ты только что познакомился, не очень-то приятно. Тебя ждет унижение, презрение, может быть, осмеяние. В равной мере ждет и ее. А нет, пожалуй, на свете ничего хуже для зарождающегося между двумя молодыми людьми чувства, чем унижение и презрение в соединения с издевательством. Но ничего такого не произошло. Виктория показала при выходе подделанный пропуск для препровождения больного в больницу, и через минуту Генрик оказался на свободе. Он стоял, глядя с улыбкой на переливающиеся осенним блеском поля и луга, и словно забыл о своей освободительнице. Она стояла поодаль, и оса, жужжа, кружилась около ее носа. В том году даже поздней осенью на окраинах Варшавы летало множество ос. Они жужжали совершенно так же, как ружейные пули.