Чтение онлайн

Через сто шестьдесят лет после необъявленной войны против аборигенов, на протяжении которой во имя прогресса происходило массовое истребление этого народа, после кровавой бойни на Северной территории, устроенной в последний раз в 1930 году, правительство организовало эту и другие резервации на землях, не приглянувшихся скотоводам и вообще никому из белых. Поскольку все понимали, что аборигены в конце концов вымрут, белые поселенцы чувствовали себя спокойнее, разрешив аборигенам сохранить на некоторое время небольшие участки земли. Полицейские и вооруженные белые граждане верхом на лошадях сгоняли чернокожих в резервации как скот. Часто разные племена были вынуждены жить вместе на небольшой территории, а так как некоторые из них издавна враждовали друг с другом, между ними неизбежно возникали конфликты, приводившие к разрушению культурных традиций. С благословения правительства многими резервациями руководили миссионеры, они принуждали аборигенов жить по их указке и не разрешали покидать пределы резервации. Миссионеры насильственно отбирали у матерей детей-полукровок и воспитывали их отдельно, так как считали, что у таких детей есть надежда стать человеческими существами. (Подобные случаи происходили еще совсем недавно в Западной Австралии.)

Но даже эти жалкие и малопригодные для жизни резервации находятся сейчас под угрозой, потому что крупные горнорудные концерны, такие, как «Концинк Риотинто», не прочь прибрать к рукам земли аборигенов. Многие компании уже получили право производить работы на землях, некогда принадлежавших аборигенам, их бульдозеры оставляют на этой земле незаживающие раны, обращают ее в прах, лишая аборигенов последнего достояния. Многие резервации закрываются, и чернокожих угоняют в города, где они не могут найти работу. Хотя это называется «ускоренной ассимиляцией», на самом деле закрытие резерваций — еще один способ лишения аборигенов земли и передачи ее во владение белым. Племя питджантджара находится в несколько лучшем положении, чем большинство других племен, обитающих в центральных и северных районах пустыни, потому что оно живет вдалеке от крупных населенных пунктов и на его земле еще не нашли уран. Многие старики не говорят по-английски, и племени в целом удалось сохранить свою самобытность. В этих местах белые, сочувствующие аборигенам, борются вместе с ними за сохранение еще оставшейся у аборигенов земли, за гражданские права аборигенов, за то, чтобы аборигены получили автономию-такова их конечная цель. Достижима ли она, учитывая злобное противодействие белых соседей аборигенов, широкое распространение расистских взглядов среди австралийцев, а также политику геноцида, проводимую теперешним правительством, притом, что весь остальной мир не знает и знать не хочет, что происходит со старейшей культурой на нашей земле, вопрос сложный. У аборигенов мало времени. Они вымирают.

К концу дня в миле от поселения меня встретила толпа взбудораженных ребятишек, они пересмеивались, кричали, что-то взахлеб говорили на языке питджантджара. Понятия не имею, откуда они узнали, что я иду в Арейонгу, однако, начиная с того самого дня и до конца путешествия, неведомые мне средства связи, называемые «телеграф пустыни» или «приложи ухо к земле», неизменно оповещали аборигенов о моем приближении.

Как ни была я раздражена и измучена жарой, как ни хотелось мне отдохнуть, оглушительный смех этих очаровательных детей вернул меня к жизни. С ними было удивительно легко. Я всегда чувствовала себя неловко среди детей, но малыши аборигенов не похожи на белых детей. Они никогда не хныкают, не жалуются и ничего не требуют. Они искренни, их переполняет joie de vivre [24] , они относятся друг к другу с удивительным дружелюбием и бескорыстием — конечно, я мгновенно растаяла. Я попробовала заговорить на их языке. Гробовая тишина, и через секунду взрывы смеха. Я разрешила детям вести верблюдов. Малыши висли у меня на спине, вцеплялись в ноги верблюдов и в седла, обступали их по десять человек с каждой стороны. Верблюды совсем по-особому относятся к детям. Они позволяют им делать с собой что угодно, поэтому дети были в полной безопасности. Особенно пылко любил малышей Баб. Помню, как в Ютопии, когда я днем привязывала его к дереву, Баб немедленно ложился, увидев стайку детей, бегущих к нему после занятий, он знал, что дети будут вскакивать на него, тянуть, таскать и толкать, ходить и прыгать у него на спине и, предвкушая удовольствие, прикрывал глаза. В Арейонге все высыпали на улицу, на меня обрушился град вопросов на местном наречии, так как кто-то уже успел сообщить, что кунгка рама-рама (сумасшедшая женщина) прекрасно знает здешний язык. Я не понимала ни слова. Но это не имело никакого значения.

Верблюды открывали мне все сердца. Лучшего способа путешествовать в этих местах просто не существует. Редкостная удача. Питджантджара необычайно привязаны к верблюдам, так как верблюды оставались для них основным средством передвижения вплоть до середины шестидесятых годов, пока не уступили место легковым машинам и грузовикам. Всю первую половину пути мне предстояло идти по землям, принадлежавшим этому племени, или, вернее, по тому участку земли, какой еще назывался их территорией, а на самом деле представлял собой довольно большую резервацию, контролируемую белыми чиновниками, где тут и там были разбросаны миссии и правительственные поселения.

Я провела в Арейонге три дня, разговаривала с белыми и аборигенами, осваивалась в новом месте, и все это время жила в семье школьного учителя. Я предпочла бы жить на стоянке аборигенов, но не решалась навязывать им свое присутствие, так как боялась, что они обидятся, если белая женщина будет постоянно находиться рядом и совать нос в их дела. Одну общую беду я тем не менее заметила во всех поселениях и на всех стоянках аборигенов, какие успела повидать, — слепых стариков и старух. Трахома, хронический конъюнктивит, диабет, инфекционные заболевания ушей, расстройства сердечной деятельности — далеко не полный перечень болезней, губящих аборигенов, лишенных нормальных жилищ, медицинской помощи и здоровой пищи. Некоторые считают, что двести из тысячи рождающихся детей аборигенов умирают в младенчестве, хотя официальные цифры несколько ниже. Так или иначе, детская смертность растет. Профессор Холлоуз, специалист по глазным болезням, организовал общенациональное обследование состояния глаз аборигенов. «Совершенно очевидно, — заявил он, — что аборигены Австралии занимают первое место по числу слепых среди всех этнических групп земного шара».

Несмотря на это, правительство во главе с Фрейзером [25] сочло возможным резко сократить бюджет министерства по делам аборигенов. Урезывание бюджета пагубно сказалось на работе учреждений, оказывающих медицинскую и юридическую помощь аборигенам.

Не менее поразительно, что министр здравоохранения федерального правительства обратился в главное управление радио и телевидения с просьбой запретить на Северной территории показ фильма о слепоте аборигенов, так как этот фильм может отпугнуть туристов.

А как вам понравится такой факт: мистер Бьелке Петер-сон, премьер-министр Квинсленда, потребовал, чтобы федеральное правительство запретило сотрудникам профессора Холлоуза вести работу по борьбе с трахомой во вверенном ему штате, так как двое из них «вносили аборигенов в избирательные списки с целью дать им возможность принять участие в выборах».

Когда у меня оставалось немного свободного времени, я беспокоилась о верблюдах. Подозрительное уплотнение на вымени Зелейки подозрительным образом увеличивалось. Я осмотрела ее носовой колышек и обнаружила, что он снова расщепился. Господи, опять все сначала. Я связала Зелейку, повалила наземь, задрала ей голову и вставила новый колышек. От ее крика я едва соображала, что делаю, и не заметила, как ко мне подкрался Баб. Он куснул меня в затылок и тут же спрятался за спину Дуки — испугался собственной храбрости не меньше, чем я. Верблюды привязываются друг к другу.

Я решила, что все мы уже достаточно отдохнули, неприятности как-то уладились, поэтому пора отправляться дальше, на ферму «Темпе-Даунс», расположенную милях в сорока, если не больше, к югу от Арейонги, куда вела заброшенная горная тропа. Я не очень доверяла своим способностям ориентироваться в горной местности. А настойчивые просьбы друзей непременно связаться с ними по радио, как только я переберусь через хребет, окончательно подорвали мою веру в себя. Последние десять лет этой тропой никто не пользовался, и местами она полностью пропадала. Сам же хребет состоял из цепи гор с глубокими пропастями, тесными ущельями и долинами, раскинувшимися на всем пространстве от Арейонги до Темпе перпендикулярно тому направлению, в каком мне предстояло идти.

Горные хребты австралийских пустынь плохо поддаются описанию, так как их красоту невозможно воспринимать только глазами. В них есть пугающее величие, они внушают восторг или ужас, а чаще оба этих чувства вместе.

В первый вечер я разбила лагерь в промоине по соседству с развалинами какого-то коттеджа. Меня разбудило бормотание одинокой вороны, она сидела и пристально меня разглядывала с расстояния меньше десяти футов. Солнце еще не взошло, нежная, подернутая прозрачной дымкой голубизна проглядывала сквозь листву, раскинувшую надо мной полог из волшебной сказки. Пустыня поразительно изменчива, она совершенно иная в разное время дня, и каждое новое ее обличье создает иное настроение.

Судорожно сжимая в руке карту и компас, я тронулась в путь. Примерно раз в час, когда я искала нужную тропу, моя спина деревенела, а желудок словно завязывался узлом. Но ошиблась я всего один раз: забрела в ущелье-тупик и вернулась назад, туда, где тропа растекалась ручейками стежек, протоптанных овцами и ослами. Постоянное напряжение давало себя знать, я истекала потом, нервы были натянуты как струна. Так продолжалось двое суток.

Однажды после нашего обычного отдыха в середине дня, когда дело шло уже к вечеру, у Баба со спины сорвалась сумка, и он потерял голову от страха. В эти дни первой шла Зелейка, потому что у нее еще не зажил нос, Баб шел последним. Он начал отчаянно брыкаться, но, чем выше он задирал ноги, тем больше сумок летело на землю и тем сильнее он неистовствовал. К тому времени, когда он остановился, его живот ходил ходуном, под животом болталось седло, а вокруг валялась поклажа. Я вдруг превратилась в бездушный автомат. Зелейка и Дуки готовы были выпрыгнуть из собственной шкуры и умчаться домой. Голиаф метался между ними, топча все, что попадало ему под ноги. Вблизи — ни одного дерева, значит, привязать верблюдов нельзя. И упустить хоть минуту тоже нельзя: верблюды удерут, и я никогда их больше не увижу. Оставить Зелейку без присмотра и подойти к Бабу я не могла, поэтому я приказала Зелейке лечь и привязала ее носовой повод к передней ноге: попробуй она встать, ей волей-неволей пришлось бы лечь снова. То же самое я проделала с Дуки, огрела Голиафа по носу веткой акации с такой силой, что он скрылся из глаз в облаке пыли, и пошла к Бабу. Он вращал глазами от страха, а я уговаривала его успокоиться, пока не увидела, что его воинственный пыл иссяк и он вновь проникся ко мне доверием. Тогда, помогая себе коленями, я водворила седло на место и развязала подпругу у него на спине. Осторожно сняла седло, приказала Бабу лечь и связала тем же способом, что Зелейку и Дуки. Отойдя чуть в сторону, я нашла дерево, сломала сук и избила Баба до полусмерти. Все это я проделала быстро, уверенно, решительно и четко — я работала, как хороший часовой механизм: безупречно. Не знаю, какие яды появились у меня в организме под действием потока адреналина, клокотавшего в моих кровеносных сосудах, как горная река. Но я лежала под деревом и дрожала крупной дрожью, как Баб. Избивая его, я потеряла власть над собой и поняла, что во мне появилось что-то от Курта. Страх лишал меня человеческого облика, эта моя слабость часто давала о себе знать во время путешествия, и больше всего страдали от нее верблюды и Дигжити. Если Хемингуэй прав и «храбрость — это взрыв чувства справедливости», путешествие раз и навсегда доказало, что справедливость мне не свойственна. Стыдно, конечно.

Этот случай научил меня еще кое-чему. Сохранять силы, поддерживать в своем сознании — в какой-то частице своего сознания — веру в способность справиться с любыми неожиданными трудностями. И я поняла, что путешествие — не игра. Борьба за жизнь — это нечто вполне реальное. Она не позволяет витать в облаках. Предзнаменования, вера в судьбу — все это хорошо, пока у тебя под ногами твердая почва. Я научилась заботиться о каждой мелочи и ходить обеими ногами по земле, по пустыне, куда более огромной, чем я могла себе представить. Но не только пространство оказалось понятием, не укладывающимся у меня в мозгу, представление о времени мне тоже пришлось пересмотреть. Я относилась к путешествию, как к работе с девяти утра до пяти вечера. Бодро встань пораньше (о, непереносимое чувство вины, если проспишь), вскипяти котелок, напейся чая, поторапливайся, уже поздно, выбери приятное место для дневного отдыха, только не засиживайся слишком долго. Я не могла отделаться от этого жестокого распорядка. Я злилась, но распорядок оставался незыблемым. Придется пока смириться и попытаться сломать его позднее, когда я наберусь сил. У меня были с собой часы, только для ориентирования на местности, как я уверяла себя, хотя изредка на них поглядывала. А часы откровенно издевались надо мной. В послеполуденный зной, когда мое жалкое тело ныло от усталости, они останавливались: вечность проходила между их тик-так. В начале путешествия я нуждалась в этом дурацком своевольном механизме. Не понимаю почему, знаю только, что меня пугал беспорядок. Мне казалось, что, если тикающий страж покинет меня, я исчезну в бездонной пасти хаоса.