Чтение онлайн

— Твоя правда, Роб, беру свои слова обратно, в грехе антропоморфизма ты неповинна.

Благодаря уроку, который довольно бесцеремонно преподал мне Баб, когда мы шли по «Ружейному стволу», я хорошо усвоила, что вечером всю пищу надо упаковывать самым тщательным образом. Я открыла консервную банку с вишнями (последнее мое лакомство в те дни), и, чтобы продлить удовольствие, полбанки оставила на завтрак рядом со спальным мешком. Утром я проснулась от того, что Баб положил голову мне на колени, на губах у него красовались подозрительные темно-вишневые пятна. Отучить верблюдов питаться за мой счет я так и не сумела. Наверное, еще потому, что их иждивенческие замашки доставляли мне удовольствие, веселили меня и я потакала бессовестным тварям, подсовывая им все, что могла. Они не привередничали. Иногда я протягивала одному из них ветку акации, точь-в-точь такую, какая росла рядом, и верблюды вырывали ее друг у друга, потому что любили есть из моих рук.

Следующие две недели я шла с Риком, идти было легко и приятно. Существует странная закономерность: спутник в пустыне непременно становится или твоим злейшим врагом, или самым близким другом. Сначала мы с Риком успешно изводили друг друга. В конце путешествия, когда я перестала терзаться из-за того, что Рик отнял у меня какие-то радости, или, вернее, научилась принимать жизнь такой, какая она есть, не говоря о том, что Рик за это время стал другим человеком, наши отношения переросли в настоящую дружбу. Она покоилась на надежном фундаменте выпавших на нашу долю испытаний и терпимости, которой научаешься, когда видишь человека и в лучшие и в самые скверные минуты его жизни без обычных житейских подпорок — видишь суть, первооснову. Путешествие не прошло для Рика даром, иногда я думаю, что он извлек из него гораздо больше, чем я. Мы оба пережили нечто такое, что сделало нас другими людьми. Мне кажется, мы по-настоящему узнали друг друга. Рик научился смотреть на мир не только через объектив фотоаппарата и стал полноправным участником путешествия.

Вопреки моим ожиданиям корма для верблюдов явно не хватало. Пока Рик оставался с нами, меня это не очень тревожило. Рик вел себя героически. Привозил охапки овса или люцерны из Микатарры, наездив из-за этого, наверное, лишнюю тысячу миль. Он тяжело переживал гибель Дигжити. Никогда прежде у Рика не было любимой собаки или кошки, он просто не знал, что можно по-настоящему привязаться к животному. Дигжити и Рик обожали друг друга до противности. Ни к одному человеку Дигжити не относилась так пылко, как к Рику. Однажды, недели через две после отъезда из Уилуны, Рик, измучившись до предела, проехал несколько сот миль по отвратительной дороге и вернулся в лагерь из очередной благотворительной поездки за кормом для верблюдов уже поздней ночью. Его приезд разбудил меня, перебив особенно тревожный сон: мне снилось, что Дигжити бродит вокруг лагеря и скулит, я зову ее, а она не идет. Плохо соображая от усталости, Рик подошел ко мне и сказал:

— Послушай, что это Диг бродит около лагеря, я чуть не задавил ее, когда подъезжал.

Он забыл. Не знаю, чем объяснить совпадение и не хочу даже пытаться, но нечто подобное часто случалось в те дни.

Мы с Риком теперь вели верблюдов по очереди. Вернее, изредка я неохотно и всегда с тревогой уступала Рику свое место. Он прекрасно справлялся, хотя Дуки умирал от ревности и ненавидел Рика лютой ненавистью. Ах, как злорадно я хихикала! Стоило Рику только протянуть руку, как Дуки поднимал голову, раздувал шею и, смутно догадываясь, как следует вести себя самцам, вращал глазами и издавал какие-то угрожающие звуки. «Ты мне не хозяин, — казалось, говорил он, — попробуй тронь, я перекушу тебя, как прутик, жалкая букашка». Я была уверена, вернее, почти уверена, что Рик вне опасности, но Рик явно предпочитал держаться от Дуки подальше. Мне это доставляло немало веселых минут. Иногда, стоя рядом с Риком, я просила его надеть на Дуки носовой повод, Дуки не противился, но потом клал голову мне на плечо, сопел, пощипывал за ухо и на тысячу ладов изливался в любви, нарочно показывая этому чужаку, этому захватчику, кому принадлежит его сердце.

Расхваливая верблюдов, я не могу остановиться. Но до меда они все-таки добрались. Нам нужно было послать телеграмму в «Джиогрэфик», и мы с Риком поехали на ближайшую ферму, а когда вернулись, обнаружили, что лагерь разгромлен и все вокруг густо измазано медом: вьюки, спальные мешки, верблюжьи губы, ресницы, зады — все. Верблюды понимали, что натворили, и, завидев нас, умчались прочь.

Здешние скотоводы оказались на редкость добрыми людьми. Засуха разоряла их, но лица этих людей оставались непроницаемыми. Они кормили нас и верблюдов до отвала, до того, что мы не могли шевельнуться. От них же я узнала, что в Карнарвоне, небольшом городке на побережье, где я собиралась закончить путешествие, нас ожидает торжественная встреча. Ну уж нет. Этому не бывать. Пару месяцев назад я встретила где-то на дороге семью скотоводов, и в отличие от многих других эти люди сразу мне понравились. Они разводили овец на собственной ферме на берегу океана, милях в ста к югу от Карнарвона, и пригласили меня побывать у них. Я решила, что так и сделаю. А если они согласятся оставить у себя моих верблюдов, одна из самых трудных задач будет решена.

Несчастье случилось, когда оставалось пройти меньше двухсот миль. Присутствие Рика убаюкивало тревогу, и у меня появилось чувство безопасности, всегда обманчивое. Я не сомневалась, что теперь-то уж все будет хорошо, позади столько испытаний, такая невероятно длинная дорога — остаток пути представлялся праздником. Мы шли по пастбищам вдоль реки Гаскойн, корма становилось больше, Рик рядом, жизнь прекрасна. И вдруг у Зелейки началось кровотечение.

Я не могла понять, откуда идет кровь, из влагалища или из уретры. Поколебавшись, я решила, что скорее всего это инфекционное заболевание мочеиспускательного канала, и стала давать ей ежедневно по сорок таблеток лекарства, которое на всякий случай захватила для себя. Засовывала таблетки в апельсин. Кроме того, вкалывала огромные дозы террамицина и надеялась на лучшее. Зелейка продолжала кормить Голиафа, и от нее остались шкура да кости. Рик поехал на соседнюю ферму «Долджети-Доунс» в надежде раздобыть для Зелейки более питательный корм и лекарства. Зелейка перестала пастись, и я не сомневалась, что дни ее сочтены.

Хозяева «Долджети» нагрузили Рика всем, чем только могли, и пригнали специальный грузовик для перевозки скота, чтобы с максимальным комфортом доставить Зелли на ферму, где она сможет как следует отдохнуть и отъесться. Гостеприимство скотоводов.

Но моя упрямая дуреха не захотела даже смотреть на грузовик. Мы перепробовали все. Сделали для нее наклонный помост-никакого успеха. Обвязали веревками, заманивали, упрашивали, били-ни кнутом, ни пряником мы не могли заставить ее подняться в грузовик. Тогда я оседлала Дуки и Баба и пошла в «Долджети», надеясь, что Зелли пойдет за нами. Вот когда она поразила меня до глубины души. Зелли отправилась назад, в Алис-Спрингс, даже не оглянувшись на Голиафа. Дважды я проделала этот опыт, и дважды она строго по прямой шла на восток, в Алис, — домой. Мне ничего не оставалось, как привязать ее и медленно идти в «Долджети» вместе с ней.

В первый вечер мы разбили лагерь у какого-то озерца и услышали в небе рокот небольшого самолета. Он сделал над нами несколько кругов, покачал крыльями и, к великому нашему изумлению, опустился на пыльную ухабистую дорогу. Рик поехал посмотреть, какой безумец совершил этот отважный маневр. Через десять минут он вернулся, в машине рядом с ним сидел мужчина в огромной шляпе и в сапогах для верховой езды со шпорами. Мужчина выскочил из машины, представился и пожал мне руку с таким жаром, что я едва не осталась без пальцев. До него дошел слух, что у меня заболел верблюд, и потому, как он сказал, ему вздумалось слетать и посмотреть, не надо ли чем-нибудь помочь. (Он владел фермой, и, как оказалось, мы однажды проходили по его земле, когда он куда-то отлучался.) Я повела его к верблюдам, а он деловито рассказывал, что давным-давно его отец держал верблюдов, поэтому сам он тоже худо-бедно кумекает в этом деле.

— Старушка моя, сами видите, совсем никуда, — сказала я, с легкостью переходя на местный жаргон. — В чем только душа держится. Мешок с костями, больше ничего от бедняги не осталось, сами видите.

Зелейка, походившая на чудом уцелевшую узницу Освенцима, стояла рядом с двумя здоровыми верблюдами. Наш гость спокойно подошел к Дуки, задумчиво посмотрел на него, медленно покачал головой и сказал печально:

— Сами видите, ну и дела, больная, совсем больная верблюдица. Бедняга, одно слово, бедняга. Ox, ox, ox. Ума не приложу, как ей помочь.

Пока он разглагольствовал о верблюдах, мы с Ричардом самоотверженно старались не фыркнуть и не ухмыльнуться. Ричард отвез его назад к самолету, самолет взметнул густое облако пыли, поднялся в воздух, помахал крыльями и улетел. А мы еще долго тряслись от смеха.

Днем позже мы дотащились до «Долджети». Марго и Дэвид Стэдманы влюбились в верблюдов с первого взгляда и чудовищно баловали их. Прожив неделю на ферме, Зелейка настолько поправилась, что по моим представлениям могла без труда дойти до побережья. Я надеялась, что купание в море окажется для нее целительным. Голиафа я к ней не подпускала, благо на ферме было несколько отгороженных друг от друга загонов, и это, конечно, сильно ускорило ее выздоровление. Верблюжонок вопил не умолкая и всячески выказывал мне свое недовольство, хотя я ведрами носила ему молоко и патоку. Поросенок эдакий. Зелейку его крики тоже выводили из себя, она даже пыталась просунуть вымя сквозь прутья, лишь бы дать Голиафу пососать молока. Еще одна неделя райской жизни изменила Зелейку до неузнаваемости: никогда во время путешествия она не выглядела так хорошо, как в эти дни. Иногда по утрам она даже могла взбрыкнуть раз-другой.

Я решила идти на ферму «Вудлей», где нас с нетерпением поджидали Джэн и Дэвид Томсоны. Ферма находилась всего в пятидесяти милях от океана, зато от Карнарвона, где меня ожидала торжественная встреча и толпа репортеров, ее отделяли благословенные сто миль. Репортеров я все-таки побаивалась и хотела обезопасить себя на случай, если они попытаются меня выследить, поэтому специально для них послала на имя Рика телеграмму: «Зелейка все еще больна, буду Карнарвоне середине ноября» — не очень честный прием, но весьма действенный, как я потом убедилась. Последний короткий отрезок пути мне хотелось пройти одной, и я условилась с Риком, что мы встретимся через две-три недели в «Вудлее».