Чтение онлайн

На мое счастье, автобус из Бабушкина пришел раньше, чем в обратном направлении, а то бы я сглупил и вернулся, не пройдя маршрута: я так был близок к поражению, что уже примирился с ним. Автобус был битком набит бабами в платках и с корзинами и страшно пылил. Я-таки туда втиснулся и всю дорогу провисел, вцепившись в поручень. В Березовке я пообедал густым борщом и в столовой же расспросил, как отсюда попасть в деревню Харино. «Чупино, Варнавино, Пожарище, Харино», - вспомнил я отцову прибаутку сорокалетней давности. А, выйдя из Березовки, вспомнил и другое.

Не знаю, как объяснить бы попроще, чтобы не запутаться. У индусов есть учение о переселении душ (метим псу хвост, как веселился Леопольд Блум). По этому учению выходит, что при рождении мы получаем г о т о в у ю душу. До этого путешествия метемпсихоз меня не занимал как напрочь чуждый, я разделял то общее научное убеждение, что души нет, а чувственность и интеллект в ребенке постепенно формируются, складывают в результате личность, характер. Так я и продолжал думать до того дня, как вышел из Березовки откосистым берегом реки Илезы по направлению к деревне Харино. Расстояние тут было очень небольшое, а я после мясного борща бодр, на подъеме духа.

И вдруг, миновав отводок заворов, ощутил это другое как воду реки, в которую уже входил когда-то. ( З а в о р по- местному – длинная жердяная изгородь, перегораживающая путь; эта, к тому же, была в виде отводка, то есть отставь в сторону – и проезжай). Я затворил за собой отводок и почувствовал, что отсюда эта дорога мне хорошо известна: я ее видел. Я уже видел эту живописную, почти тележную, заросшую лесную дорогу в иглах и маслятах, по которой и тогда вряд ли езживал автомобиль. И когда стал допытываться, когда же, при каких обстоятельствах, вспомнил, что, должно быть, - возвращаясь с отцом с Илезы (Илеза была родиной тети Мили, ранней вдовы, матери троих Антоновичей, в том числе Оли и Мити). Я не мог бы поручиться, что в том путешествии с нами не было и матушки. Возможно, меня несли на руках или везли на телеге. Следовательно, с середины пятидесятых годов меня не убыло по восприимчивости, да и дорога осталась тою же (хотя это второе обстоятельство можно объявить случайным; обозначенная на свежей топографической карте, эта проселочная дорога не претерпела с тех пор никаких превращений, хотя бы потому, что и теперь в местности проживало народу не больше, чем в те годы: цивилизация не развилась). Мне было очень тревожно, феерично и томительно чувствовать, что возвращаются те же дни, когда я ничего не знал, когда еще только-только получил свежую, непользованную душу и, сидя на руках отца или на телеге, с любопытством воспринимал окрестности. Да, вспомнил: это была телега. Она опасно кренилась на тех же, что и теперь, яминах, увязала в тех же лужах, лошадь помахивала хвостом.

Выведенная на чистое длинное поле, засеянное ячменем, в котором, как и тогда, желтела дикая редька и голубели небесно-милые васильки, душа возродилась к жизни так, как если бы я вновь оказался в том же возрасте. Тетю Милю и ее детей я не любил и плохо знал, но вновь ощутил, как, сидя на телеге с матушкою или с нею, с женой своего младшего брата, - как отец молод, здоров, горд отпрыском, как цепко встряхивает вожжи и любуется мирным пейзажем. Поле было длинное, в лесу, по откосому берегу реки Илезы, ячмень колосился, но поскольку был низкорослый, то под ветром волновался вразнобой, не дружно. И что всего милее легло на душу: узкая пашня напоминала веселые нивы Тарноги, откуда была родом мать, и то поле в деревне детства Нижней Печеньге, на которое я не столь давно выходил уже из подмосковного лесничества. Только в деревне детства слева вилась мелкая речка, в деревне Поливаново – вечерняя река под салютом, а здесь – живописная, в крутых глинистых берегах, - Илеза (приток Старой Тотьмы). Я блаженствовал, хотя все обновленческие настроения оставались интуитивными. Да, я здесь езживал – и вот вновь чутьем вышел на тот же путь.

Кто сказал, что нельзя войти дважды в одну реку? Этот грек точно уже был европейцем и за прогрессом забыл индуистское учение о переселении душ.

Наслаждение, однако, скоро кончилось, несмотря на студенистые перекаты широкой и мелкой реки и величавое парение ястреба над полем.

Дорога вывела на зеленый береговой лужок под деревней Харино, которая стояла на противоположном высоком берегу далековато от воды. А здесь были хорошие подступы к воде, и я задержался на час, чтобы перекусить и полюбоваться рекой. Рыба здесь водилась – косяки ельцов и стремительные тени хариусов боролись с течением, но охоты рыбачить я уже не испытывал. Да и восторг притупился. Феокрит бы мог это дело полюбить, Вергилий бы мог (буколического много), Штифтер бы мог, я же, умывшись до пояса и напившись из горсти, почувствовал приступообразную досаду. Белая пыльная дорога взбиралась от бетонного моста к деревне на верхотуру лентообразно, и рыболов на том берегу был симпатичный, и коровы – целое стадо черно-пестрых и пегих, - и все-таки тяжесть бытия и весомость рельефа угнетали. Да и жратва была опять скудная: кильки в томате. «Чупино, Варнавино, Пожарище, Харино», - дразнил отец молодую свою невестку (кажется, жену брата так называют?). Чупино и Варнавино либо лежали в стороне, либо исчезли, потому что на карте не значились, а в Харино я сейчас подымусь.

Рыболов на том берегу вытащил мелкого ельца и, судя по лицу, очень обрадовался. Я почему-то подумал о Ельцине, а также о знакомом печенгском мужике, которого звали Елька (Елизар).

Взойдя на горку в деревню, я увидел оттуда на следующем голом холме и деревню Пожарище. Нечего было и спрашивать – это она и была: три десятка изб в ярком полуденном зное и солнечном блеске и приметная осыпавшаяся церковь без купола (один барабан). Вызывало недоумение, правда, что на карте река Илеза разделяла обе деревни, в действительности же они располагались на одном берегу. После Березовки ассоциации с тверской деревней прекратились. Здесь было гораздо холмистее, чем там: подступали Северные Увалы.

Расспрашивая, я выяснил, что из Пожарища в Нижнюю Печеньгу вообще не ходят: нет пути. Дорога завела меня в тупик и в Пожарище кончилась. Там ничего не было, в Пожарище: три десятка изб и церковь без креста, которая и на колокольню-то не тянула.

Предлежащий путь был неизвестен, но окончание его близко, и я решил в Пожарище хорошенько расслабиться: заночую, интрижку заведу с бабой. Что-то мне совсем расхотелось в Майклтаун, к родителям, тем более что и пути туда не было. (На карте была обозначена тропа). Положение было неопределенно бездеятельным, а времени – вагон. И правда: я действительно не помнил, чтобы кто-либо когда-либо из Пожарища ходил в Нижнюю Печеньгу и Майклтаун, иначе бы в Майклтауне об этом человеке говорили. И вообще: в этих местах колхозы, а там – лесопункты. И хотя здесь вроде проживали земледельцы, тверской родней напрочь не пахло. Пропал даже и запах тети Мили. Так что в Пожарище я уже засомневался, ходил ли отец этим путем, не придумал ли я. Местные жители были до того антипатичны, что тот, отрицавший связь Пожарища с Нижней Печеньгой, и был последним, с кем я советовался.

Пожарище стояло еще выше, чем Харино, и вид отсюда открывался восхитительный. Может. мне здесь поселиться? Никто вроде не возражает. Вот взять и поселиться, раз понравилось. Прожить всю оставшуюся жизнь в пятнадцати верстах от родных и даже не давать о себе знать. Можно, например, скотником устроиться, а пустая изба здесь найдется. Вот сейчас эту возможность и обдумать.

Я снял рюкзак и сел на солнцепеке лицом к дороге, откуда пришел.

Вот уж кто на всю катушку использовал статью 27 пункт 1 Конституции о свободе выбора места жительства, так это я. (Правда, к соседнему пункту 2 позволили лишь подступиться, а это, как хотите, ущемление конституционных прав. Ну, хрен с ними). Главное, что опять позволяют, как и в тверском Заповеднике, поселиться, и я сам опять не прочь. Главное, что соблюдена симметрия. Отец с матерью в пятнадцати километрах, а это придало бы моему укоренению устойчивость и безопасность. Я мог бы поселиться и в Лисине, и в Синцове, и в Черневе, и в Устье Кубенском, но здесь зато опять безопасно. В Заповеднике я вроде как жил бы на территории экс-супруги, но со всей майклтаунской родней, со всеми лесозаготовителями.

А здесь я вроде как на своей исконной территории, но зато со всей жениной родней – с колхозниками. Я всюду принят, изгнан отовсюду. Пилигрим. А ведь сказать, что они бездушны, эгоистичны, ненавидят меня, все эти шофера – домохозяйки – сдатчики стеклопосуды, - обидятся. Они действительно принимают во мне участие, но как рантье, как пайщики в акционерном обществе: я – мальчик для битья, шестерка, козел отпущения, бедный Макар, на которого валятся все шишки, пока его акционеры-вкладчики копят деньжата и обзаводятся дачами, машинами, воспитывают и обучают детей. «Мы не можем тебя принять: у нас полная семья», - сказала одна из двоюродных сестер. Вы думаете, я жить у нее собирался? Нет, познакомиться.

Истинная правда, кузина! У вас полная, крепкая русская семья – родители и двое детей, но это потому, что тетя Лидия Брязгина не вылезает из психиатрических лечебниц, отец с матерью живут врозь, сестра вынуждена выйти замуж за человека вдвое себя старше, а я сам четверть века получаю только колотушки. А у вас - п о л н а я семья, и какой-нибудь апологет крепкосемейности из новых, вроде отца Павла Флоренского, стоит за вас горой: давайте жить дружно, давайте – кодлой, давайте – воровской шайкой.

А я, может, хочу в Данию? Зачем вы мне предлагаете Пожарище? А и где тутот-ка, скажем, печатный стан? Пока вы живете церковной общиной и дружным православным муравейником, кое-кто за вас отдувается. Пока вы шти хлебаете деревянными расписными ложками, пока ваши семеро по лавкам радуют сторонний глаз первобытными своими коммунистическими инстинктами, кое-кто вынужден выбирать узкую тропу одиночества, потому что нищая ваша необеспеченная голытьба широкую и торную дорогу заняла. Плодитесь и размножайтесь! Да здравствует крольчатник! Вилы на скотном дворе для всех найдутся.