Чтение онлайн

Пустыня.

Пустыня очень красивая, но тут нет воды, нет деревьев...

С приходом ночи мы добираемся до Малакаля. Это большой город с глинобитными домами и садами банановых деревьев. Мы долго кружим с криками над городом, и люди, подняв головы, смотрят на нас. Очень жарко, и на всем слой пыли. На земле уйма насекомых, а деревья отягощены плодами. Здесь мы выспимся, отыщем большой баобаб и выспимся.

Да, тут хорошо, и алы располагаемся на ветвях. Дует теплый ночной ветерок. Слышно, как в траве стрекочут насекомые. Небо черное, видны все звезды.

Теперь, когда мы прилетели, можно поспать, а днем мы разделимся и отправимся в поля, найдем другие деревья, деревьев тут много, и у каждого будет свое. Теперь не страшны ни холод, ни голод. Здесь жаркое солнце и свежайшая вода.

Здесь много птиц, с которыми мы сможем подружиться: попугаи, дрозды, совсем маленькие птахи с пятнами каштанового цвета, большие белые птицы с длинными тонкими лапами, которые охотятся на змей. С приходом ночи мы вместе с ними поднимаемся в воздух, кружась в бездонном светлом небе над деревьями.

Ночью появляются другие птицы, которые кричат низкими голосами, и летучие мыши, летающие зигзагом.

В Малакале мы остаемся надолго, а когда кончается еда, отправляемся на восток, к морю. Там, похоже, еще жарче, и люди в больших городах живут в красных кирпичных домах с оцинкованными крышами. Хорошо лететь вот так, куда захочется, по жарким странам.

Осторожно! Приближается буря! Видите, на горизонте черные тучи и молнии!

Надо укрыться в лесу, иначе ветер унесет нас и мы погибнем.

Начался дождь, но не такой мелкий и холодный, как в северных странах, — с неба падают теплые крупные капли. Прижимаемся друг к другу в листве деревьев и ждем, когда это кончится. Затем мы все вместе щебечем, радуясь дождю.

Ура! Ура!

Фью! Фью! Фью!

[158]

Так в полусонном состоянии мы и кричали, прижавшись друг к другу, в своем укреплении на крыше.

К концу ночи мы все стали заправскими птицами. Мы узнали, что наступает утро, по шуму лифта. Тогда мы выбрались на крышу с телевизионными антеннами посмотреть на восход солнца. На востоке над морем небо слегка покраснело, и дома были цвета паутины. Мы так устали, что не было больше сил говорить. Мы лишь глядели, моргая, перед собой и дрожали на холодном ветру. Впереди простиралось море, плоское, без волн, тоже пепельного цвета, цвета пыли. Медленно обозначился багрово-красный солнечный диск. Странно было видеть, как солнце вот так, с усилием, поднимается над горизонтом, рассеивая мрак. Когда солнце уже наполовину показалось, все увидели нечто вроде серой тучи, плывущей над площадью в центре города. Это птицы поднялись высоко в небо и, несколько секунд с громкими криками покружившись над площадью, направились в сторону моря и исчезли из виду.

[159-163]

[164]

Возникнув над морем, ветер устремляется к городу; он дует с силой и с огромной скоростью несется по улицам, сметая все на своем пути. Его зовут мистраль, зюйд-вест, норт, сирокко, науна. Иногда при больших скоплениях, когда нагромождается слишком много слов, распоряжений, мыслей, у нас сжимается горло, и тут надо, чтобы что-нибудь случилось. После многодневной, слишком длинной череды шумов, страшного гнетущего покоя, не позволяющего вздохнуть, после чрезмерного обилия красок, автомобильных кузовов, хромированных деталей и колес, после переизбытка вибраций и малых круговых движений, образующих кратеры, — после всего этого с моря доносится великий зов, будто тихо раскрываются в небе две большие стеклянные двери и пропускают поток воздуха, который устремляется по коридорам и движется, движется.

То, что движется, не способно думать. Думает только сидящий, и мысли суть серые пылинки, которые цепляются к чему попало. Они оседают копотью, затемняют воздух, пачкают волосы.

К счастью, поднимается ветер и все сметает с дороги. Мы беспрестанно бежим по улицам, мы хотим двигаться как можно быстрее, свободно, подобно шарам, и чтобы ничто нашего движения не тормозило, не замедляло. Люди никак не возьмут это в толк. Когда ветер поднимается, мы шлифуем стены и придаем им старинный вид. У ветра большая сила. Он приходит из-за моря, дни и ночи он мчался без устали, чтобы до нас добраться. Его мы и ждали, сидя на скамьях у моря и молча обозревая дали. Все так давило, такой стоял шум. Нам хотелось быть большими, как горы, и призывать ветер в свои расщелины.

[165]

Вот он здесь, и мы рассыпаемся по всему городу, как молекулы, дрожим и мечемся. Мы пробегаем по всем улицам, проносимся по барам, ресторанам, пиццериям, заходим в холлы вокзалов и больших магазинов. Губы наши сжаты, и мы молчим. Ветер подгоняет нас в спину, и мы спешим, очень спешим, хлопоча, подобно насекомым. Мы сейчас так малы, что понадобилась бы лупа, чтобы нас заметить. А вот ветер большой, он покрывает землю от горизонта до горизонта, и все деревья сгибаются на его пути. Мы все время в движении. У нас нет мыслей, чтобы мы могли размышлять. Нас так много! Наверно, тысячи, у каждого свое имя, своя жизнь, и каждый следует по своей укатанной дороге. Ждать больше нет времени. Ветер раздувает наши одежды, подталкивает нас вперед, опрокидывает, заставляет отступать. Мы входим в дома, даже не взглянув на имена, обозначенные на почтовых ящиках, потом выходим на улицу. Все эти имена вокруг, их-то ветер и сводит на нет. Он сотрет их, сотрет все написанное. Земля превратится в гладкую равнину с несколькими холмами, и еще будет море. Порой ветер дует здесь так сильно, что слова уносятся, словно пыль. Мы легки на ногу. Мы в ветре, который дует и все стирает. Мы быстро идем по невидимым следам, проскальзываем через толпу с риском быть затоптанными, раздавленными. Никто не в состоянии нас увидеть. Люди идут медленно, сгорбившись, словно стадо бизонов. Они не догадываются, что ветер приходит их освободить. Люди покрыты черной резиновой броней, они в шлемах, касках, черных очках. Стены их домов непроницаемы, глыбы мрамора, металла, бетона. Мы хотим одновременно быть везде. Когда ветер дует вот так с моря, мы как бы узнаем наконец, на что можно надеяться. Надо двигаться, двигаться без передышки, носиться наперегонки с пылинками и листьями, сбегать по улицам, взлетать по ступенькам, проникать через все двери и окна.

На свете столько лестниц, залов, дворов, садов, вокзалов, скверов, углов и закоулков. Сейчас нам уже не надо таиться. Задул ветер, и мы повылезали из своих нор и подземелий. Мы немного опьянели от яркого света и от встречного ветра. У нас осталось только одно желание: двигаться, двигаться.

Нас было не так много, по крайней мере в начале дня, но ветер дробил нас на части, разделял, кружил в вихре на перекрестках. Посреди площадей образовывались крохотные смерчи, которые, вращаясь, перемещались с места на место. [166] Гудели мачты, телевизионные антенны, телеграфные провода. А мы — хлопаем дверями, разбиваем форточки.

Мы приходим со всех сторон сразу, иногда с шумом, иногда очень тихо. Мы приближаемся как бы на цыпочках и портим прически прекрасным дамам, срываем шляпы с солидных мужчин.

Мы моем без воды, вернее, не моем, а скребем. Мы убираем буквы, которых так много на стенах домов, буквы, которые так и бросаются в глаза: всякие А, Т, 3, С. Мы хотим только одного: чтобы ничто не торчало на виду, чтобы ничто не устояло на месте.

Не то чтобы слова так нам мешают, просто они легки и улетают вместе с пылинками и листьями. Когда все кругом будет повержено, тогда, наверно, настанет пора остановиться. Может, тогда мы вернемся на пляж слушать истории Найи Найи.

Теперь, однако, мы так раздулись и захмелели от ветра, что нам приходится без остановки, не переводя дыхания, кружиться в вихре. Впрочем, зачем и дышать? Мы ведь находимся в самом воздухе, обитаем в воздушных потоках, мы стали легкими, совсем легкими. Мы поднимаемся над землей и летим по улицам на высоте нескольких метров. В мгновенье ока мы пролетаем из конца в конец через нескончаемые проспекты, огромные площади. У нас воздух в костях. Воздухом полны наши головы.

Ветер — наша единственная мысль. Растянувшись на сотни километров, она движется, течет невидимой рекой, отрывая крупинки ото всего, что крошится. Она распространяется повсюду, напирая на большие стеклянные панели, налегая на землю и крыши. Она все делает молча: гонит, взметает пыль. Тем, кто слишком много говорит, она проникает в горло, не давая выхода словам, она проникает в уши, ноздри, во все поры, внутрь тела, наполняя и раздувая его. Когда ветер, нет ни мужчин, ни женщин, есть только воздушные шары.

Мы стремглав проносимся по всем этим улицам, пересекаем бульвары, перелетаем через автомобили. Нам нравится быть такими маленькими и такими быстрыми. Мы дрожим на солнечном свету, просачиваемся через ветки деревьев, скользим вдоль потоков, врываемся в туннели, вклиниваемся между арками мостов. Мы знаем, что скоро будем свободны, скоро исчезнет притяжение, исчезнут заслоны из стен и прег рады из стекол. Вот молодая женщина идет против ветра, и [167] мы прижимаемся к ее телу, животу, груди. Наша сила невидима и действует через определенные периоды. Мы являемся из-за моря, из-за шлюза. Мы свистим на каменных вершинах, воем в долинах, пчелами жужжим в башнях подъемных кранов и в тросах мостов. Никто не в состоянии нас остановить. Небо ярко-синее, безоблачное и ровное, как плита. Мы скользим по белым, без трещин громадам двадцатиэтажных зданий. Все, кто хотят, могут к нам присоединиться. Для этого достаточно набрать в себя чистого воздуха, расставить руки и отдаться на волю ветра.