Чтение онлайн

Все страны, уже частично интегрированные в Евросоюз, сталкиваются с необходимостью применять европейские нормативные положения, которые могут не только противоречить их собственным предпочтениям, но и определяться на переговорах без права на своё собственное мнение.

Российские власти, хотя это редко появляется в их официальной риторике, давно признали реальность силовой политики, лежащей в основе европейской интеграции. Дисбаланс в соотношении сил между Евросоюзом и Россией и необходимость, насколько это возможно, поддерживать суверенитет России, могут некоторым образом прояснить распространение инициатив по интеграции российских регионов в течение последних лет. В дополнение к идее «Европы от Лиссабона до Владивостока», Россия создала таможенный союз с Белоруссией и Казахстаном и активно добивается создания так называемого «Евразийского союза» с участием этих стран (предварительно запланированный на 2015 год) явно по образцу европейской модели.

Организовывая постсоветское пространство, Москва надеется договориться об интеграции с остальной Европой с позиции силы. Путин признал это, когда в июле 2011 года вновь призвал заключить соглашение о свободной торговле с Евросоюзом [226] , на этот раз с участием Белоруссии и Казахстана: «Объединяя три государства, мы становимся более привлекательными для любых партнёров». Такая динамика развития событий может также помочь объяснить желание России включить в эти проекты Украину, страну с населением 46 млн. человек, а также враждебность официальных лиц Евросоюза, заявлявших, что Таможенный союз и Евразийский союз имеют своей целью задержать создание зоны свободной торговли между Россией и Евросоюзом.

Москва постоянно подчёркивает, что её евразийские проекты оставляют дверь открытой для интеграции с Европейским союзом. Как сообщила «Файнэншл Таймс» в августе 2011 года [227] :

«Таможенный союз принял отдельные части правовой системы Европейского союза, — говорит высокопоставленный российский представитель. — Копирование существующей модели избавляет от лишней работы, но теоретически сможет однажды облегчить задачу создания зоны свободной торговли с Евросоюзом».

Трудно предсказывать то, насколько успешными, если вообще успешными, будут эти частично конкурирующие интеграционные проекты «ЕС-Россия» и «Евразия». История предыдущих попыток определённо неоднозначна: «Союзное государство» России и Белоруссии, Евразийское экономическое сообщество (ЕврАзЭС) и мертворождённая зона свободной торговли СНГ.

Путин продолжает обнародовать свои амбициозные цели объединения России и Евросоюза. В одной из своих предвыборных статей [228] он утверждает, что:

«Россия — неотъемлемая, органичная часть Большой Европы, широкой европейской цивилизации.

Вот почему Россия предлагает двигаться к созданию от Атлантики до Тихого океана единого экономического и человеческого пространства — общности, называемой российскими экспертами «Союзом Европы».

Сегодняшний уровень взаимодействия России и Евросоюза все-таки не соответствует глобальным вызовам, прежде всего в плане повышения конкурентоспособности нашего общего континента. Вновь предлагаю поработать в пользу создания гармоничного сообщества экономик от Лиссабона до Владивостока. А в будущем выйти и на формирование зоны свободной торговли и даже более продвинутых механизмов экономической интеграции».

Попытки России установить более тесные связи с Европой — свободная торговля, либерализация визового режима, общая интеграция — в конечном итоге будут фактически означать, если будут доведены до конца, вхождение в Шенгенскую зону и единый рынок. Вместе с общей валютой единый рынок составляет ядро европейского проекта, и для выхода на него от России потребуется соблюдать значительную часть законов и подзаконных актов Евросоюза. Это станет источником напряжённости, которая, как предусмотрено в разработанной Жаном Монне первоначальной стратегии постепенной интеграции через бесконечно продолжающийся «перелив», может быть устранена только через дальнейшую интеграцию. Главное, что Россия окажется в том же незавидном положении, как Турция, Норвегия и Швейцария, которые вынуждены пассивно соглашаться с решениями, принятыми в Брюсселе. Такая ситуация создаёт мощные стимулы для элит, чтобы добиваться полного представительства через членство в Евросоюзе.

Например, в январе 2012 года специальный комитет, организованный норвежским правительством для изучения отношений между Евросоюзом и Норвегией, опубликовал на 911 страницах доклад под названием «Снаружи и внутри». С одной стороны, в докладе сообщалось, что Норвегии пришлось применять три четверти законов Евросоюза, касающихся «большинства сфер общества», включая экономику, рынок труда, экологическую политику и т. п. С другой стороны, в докладе сухо отмечается, что «Норвегия не является членом Евросоюза, как и не участвует по существу в процессе принятия решений». [229] Это необычная позиция для самопровозглашённой демократии, мягко выражаясь.

Аналогичные проблемы существуют и в отношениях между Евросоюзом и Швейцарией, которые регулируются причудливо-запутанной правовой системой из 120 соглашений. Это приводит к напряжённости в отношениях между двумя странами и периодическим призывам европейских и швейцарских лидеров упростить правовое регулирование отношений. [230] Как мы видели, отношения между Евросоюзом и Турцией тоже проблематичны, и они вызывают всё больше раздражения в связи с сомнительными перспективами вступления Турции в члены Евросоюза.

Интеграция России в Европу будет связана с возникновением аналогичной напряжённости по ходу развития событий. Однако, в отличие от наивно еврофильской Турции и в отличие от маленьких Норвегии и Швейцарии, Москва, безусловно, и близко не потерпит такого же диктата из Брюсселя.

Переговоры по этой интеграции, вероятно, будут продолжаться с постоянным изменением баланса сил и приоритетов в зависимости от того, насколько сплочёнными Россию и Евросоюз могут сделать их соответствующие блоки. Важным вопросом будет тот предел, до которого эти отношения будут регулироваться специальными соглашениями или, наоборот, какого-либо рода глубоким, институционализированным участием России в Евросоюзе с правом на своё мнение на переговорах. Сегодня первое представляется более вероятным.

Теперь редко приходится слышать об отдельных европейских государствах и их внешней политике. Отчасти это объясняется тем обстоятельством, что разногласия между странами Евросоюза таковы, что не может быть и речи о том, что они в чём-то напоминают согласованную «политику в отношении России». В известной мере это происходит благодаря тому, что текущая деятельность политиков и встречи дипломатов достаточно вторичны по отношению к тем экономическим и бюрократическим силам, которые заставляют Россию и Европейский союз сближаться. Однако, несмотря на то, что можно ясно определить среднесрочные тенденции, существует фундаментальная непредсказуемость будущего европейской ситуации.

В настоящее время сам европейский проект находится в состоянии непрерывного изменения как никогда раньше. В прошлом уровень и широта интеграции определялись скоростью движения самого медленного его участника. На каждом этапе от создания Европейского объединения угля и стали до формирования единого рынка и введения единой валюты, интеграция проходила не по необходимости, а по желанию. Интеграция зависела от милости лидеров отдельных стран, например, Шарля де Голля и Маргарет Тэтчер, которые стремились затянуть процесс интеграции на годы. Некоторые проекты, например, «Европейское оборонительное сообщество», были изначально мертворождёнными. Сегодня, наоборот, новое законодательство и полномочия Евросоюза формируются с головокружительной стремительностью в связи с постоянным, мощным и потенциально опасным давлением мировой экономики на зону евро. Исход кризиса зоны евро трудно предсказать. При этом нельзя исключать частичный или полный крах единой европейской валюты.