Чтение онлайн

Степка остыл кудесить с пугалами, но занялся постройкой модели яхты. Чертил, высчитывал, завалил чертежами весь дом, всю зиму провозился, а по весне, едва сошел лед, взял яхту, да и запустил в местном пруду. Яхта, с минуту победоносно покачавшись на поверхности, вдруг ушла под воду и без всхлипа сдалась, утонула. Степка недолго горевал, а занялся пазлами, такими, что как картины. Скоро весь дом наполнился соответствующими новому увлечению главы семейства, достижениями.

Самознаев бахвалился перед друзьями и соседями своими успехами, но повстречав как-то где-то человечка предпочитающего всему прочему искусство плетения корзин из лозы увлекся так, что дом по самую крышу оказался завален корзинами.

Корзины с ручками и без ручек, плетеные вазочки и хлебницы, кружевные подставки под горячее, ажурно выполненные розетки на стену, про Самознаева даже фильм документальный сняли, вот, дескать, какой мастер есть в наших краях.

Ольга тогда в сенях пряталась и плакала от страха и отчаяния, ничего нет хуже, чем жить в одном доме с творческой личностью. Жена для такого человека все равно, что прислуга, которую только тогда и замечает, когда что-либо самому понадобится. Правда, слабеньким утешением для нее являлся тот факт, что кому-то было еще хужее, чем ей самой, например, тем же женам голливудских звезд. В Самознаева хотя бы никто не влюблялся, чего тут любить? Тело рыхлое, нос картошкой, глаза бегающие. От такого шарахаться надо, а не любить, эх, если бы она знала в молодости, за кого взамуж выходит.

Ольга любила покой, отмучавшись с ребятишками, выпустив в свет двух сыновей, она почувствовала колоссальную усталость, благо, дети не досаждали ей внуками, предпочитая пробираться сквозь болезни и капризы младших Самознаевых самостоятельно. Изредка только наезжали и тогда жены сыновей, немедленно высвобождая свекровь от забот, деятельно принимались стряпать, ловко орудуя рогатинами и чугунками, будто всю жизнь провозились возле печи. Слава Богу, сыновья нашли себе сильных подруг с крепким наследием. Обе были из крестьянских семей и редкие наезды из городских благоустроенных квартир в дом предков считали за благо. Отдыхали с удовольствием, с энтузиазмом участвуя в огородных делах. Легко натаскивали воды для бани. Сыновья, не покладая рук, пилили и рубили дрова впрок, лазали на крышу дома, проверять все ли ладно с черепицей, чинили забор, одним словом, находили для себя дел. Внуки во всем потакали старшим и, уморившись от непривычных трудов, сваливались в кровати еще засветло.

Ольга тогда любила посидеть возле спящих внуков, наблюдая их дыхание и с удивлением чувствуя, что как ни странно, но внуки похожи и на нее, и на мужа.

Пухленький, маленький Ванька сердился во сне, хмурил брови, частенько приходилось отнимать у него разные железки, вечно в его карманах были гвозди, шурупы, а за пояс заткнута отвертка и молоточек.

Маленькая Люба пошла в бабушку. Ходила не торопясь, любила просторную чистую одежду, говорила спокойно и размеренно и, наморщив нос, цедила иной раз, презрительно:

«Фу, какие вы все увлеченные, даже меня не замечаете!» Обижалась на каждом шагу, а обидевшись, долго дулась и ни с кем не разговаривала.

Внук не отходил от деда, оба пропадали на заднем дворе, где Самознаев-старший устроил мастерскую. Врыл в землю четыре столба, соорудил из досок крышу, настелил деревянный пол. Здесь, на вольном воздухе проводили старый да малый большую часть времени. Постепенно мастерская пополнилась разными поделками, появился дощатый стол, скамейки и гроб, который стоял на двух, деревянных козлах.

Как-то Ольга, покликав мужа и внука на обед и не дозвавшись, пришла в мастерскую и обмерла.

Дед и внук лежали на вытяжку, легко уместившись в просторном гробу. В волосах у них запутались опилки. Стружка пробралась за шиворот рубашек, принялась щекотать и терзать. Оба проснулись под вой Ольги и, выскочив из гроба, ринулись прочь отряхиваться.

Гроб еще долго припоминали и в семейных разговорах непременно хохотали, находя такую поделку как гроб чрезвычайно нелепой выдумкой, лишь Ольга сердилась, в тот же день она отволокла гроб на реку и спихнула в воду. После чего еще долго по всему краю ходили сказки, одна страшнее другой, говорили про оживших мертвяков и про гроб, что плавает по реке, заманивая простаков в объятия смерти. Проводив детей и внуков в город, Самознаевы возвращались к прежней жизни.

И по вечерам, Степка по стародавней привычке заводил патефон, ставил заезженную, но бережно хранимую пластинку Утесова и подхватывал, улыбаясь Ольге:

– Любовь нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь…

Ольга кивала ему в ответ, а со стены им улыбались фотографии детей и внуков Самознаевых…

У Любови Шмелевой, моей хорошей знакомой, жила собака, белый пудель по кличке Канька. Веселая такая, лохматая, жила одиннадцать лет. С утра они вместе гуляли возле дома, а вечером ходили в березовую рощу. Зимой, Канька носилась там по снегу, а хозяйка ее каталась на лыжах. Весело и просто. Обе любили как-то делать все вместе, во всем имели согласие и рады были друг дружке всегда. И тут Канька умерла, животные ведь недолго живут… Перед смертью она долгим взглядом поглядела в заплаканные глаза своей хозяйки и вдруг, показала язык, да вот так, высунула язык…

В березовой роще, которую обе они любили, она ее и закопала. Но плакала, переживала и искала Каньку в каждом пудельке, на каждого оглядывалась зачем-то. Прошло какое-то время. Увидела объявление. Продаются щенки черного пуделя. И тут, отчего-то появилась мистическая уверенность, что Канька там. Ну да, рассуждала Любовь, жила вначале белой, а теперь вот должна бы родиться черной. И она поторопилась по необходимому адресу. Ее ожидали два щеночка, девочка и мальчик. Два лохматых радостных шарика черного цвета и взрослая собака, мама щенков, усталая и счастливая. Тут же, в прихожей стояли люди, хозяева всего этого собачьего семейства. И они страшно удивились, что щенок – девочка со всех ног кинулась к ней, только что пришедшей, до этого, оказывается, она убегала ото всех, и даже рычала, и даже бесцеремонно описала одного, решившегося ее забрать. А тут сама подкатилась к Любови, запрыгала, завизжала, как бы говоря, возьми, возьми меня на ручки! Она и наклонилась, и взяла. Тут же и узнала ее, потому что собачка посмотрела долгим взглядом, и язык вдруг высунула. Что и говорить, опять они были вместе. Долго и счастливо, смерти нет, смерти нет…

Коноплев поссорился с матерью. Собственно, ссора-то была пустяковой, как всегда, из-за того, что в комнате не прибираешься, тарелку вон разбил, одни убытки от тебя, но надоел, до ужаса надоел сам, вот этот режущий крик, истошный крик без начала и конца, вечный. Сколько он себя помнил, мать все время орала: за двойки, за гулянки, за грязные штаны и за продырявленные носки.

Она еще молодая, маленькая ростиком, вся какая-то легонькая, может, и привлекала кавалеров, но заглянув ей в глаза, многие, если не все, попросту отшатывались, увидев там только сухость и злобу. Сына она всегда обвиняла в том, что он похож на своего отца, и всегда искала в нем черты ненавистного ей бывшего мужа, часто обзывала «коноплевским отродьем», и мальчик плакал, забившись куда-нибудь в угол, придумывая планы бегства из дома.

Теперь уже не мальчик, но и не мужик, Коноплев, иногда и сам покрикивал на мать, и она сразу, переменяясь в лице, кидалась на него с кулаками, подпрыгивала, (он был высок ростом), била в плечи и в подбородок, страстно ненавидя его самого и его отца. Коноплев давно для нее слился, как бы в одного человека и бывший муж, бросивший ее когда-то с ребенком, и ребенок этот, вечно забитый, ноющий, оба были, как-то не нужны ей, лишни. По всей вероятности, и совесть бы ее не замучила, если бы сын исчез из ее жизни, она и по имени-то его никогда не называла, только по фамилии. А имя-то было: Антошкой кликали товарищи, по отчеству – Лексеич…

С пятнадцати лет он стал работать, прорезался журналистский талант, перешел в вечернюю школу и занял место корреспондентишки в одной ярославской газетенке. Работал и учился, но мать отравляла всю жизнь. Конечно, ушел бы, но куда? С зарплатой, что ему платили в газете, не больно-то и разбежишься, снять комнату не удастся. Но Коноплев все-таки нашел выход, дополнительно устроился дворником и в подвале одного дома выпросил себе возможность уделать комнату не комнату, так, убежище. В РЭУ его положение узнали, пошли на встречу, принесли ему кое-какую мебелишку, а начальница, дородная и добрая баба предложила написать заявленьице на комнатку в муниципальном общежитии, мол, умрет какая пьянь, тотчас туда, на его место и вселишься. Антон, конечно же, согласился. Устроился еще и сторожем в тихий детский садик, смотрел там по вечерам телевизор у заведующей в кабинете, мылся в маленькой душевой, сооруженной для детишек, сладко спал на мягком кожаном диванчике в коридоре, и жизнь его после адских мук в материнской квартире казалась раем.