Чтение онлайн

Я подошел к столу, на котором стояла пишущая машинка со вставленным листом. На нем появились заглавие проводимого допроса с датой и ответ на первый вопрос. Я прочитал, что барышню зовут Ядвига Зелиньска. Выдергиваю листок из каретки, предъявляю офицерам.

— И это все? За пять часов пристрастного допроса?

— Стараемся, господин полковник, — рапортует Дукальский.

— А результаты?

— Молчит.

— На любой вопрос отвечала бранью и пела польские песни, — добавляет фон Котен.

— Прекрасно, господа, — говорю, комкая лист и бросая на пол. — Не смогли разговорить слабую женщину. Хороши, нечего сказать!

Дукальский грушу с песком отбросил и говорит:

— Прикажете применить особые средства?

От красоты ее остались жалкие ошметки. Ах, мой бедный Шмель. Не надо было играть с нами. Жало-то уже вырвали. И тут мне пришла на ум интересная мысль: а ведь госпожи Зелиньской формально не существует. Она не имеет вида на жительство в столице и вообще здесь никогда не появлялась. Значит, не надо сообщать прокурору про арест и объяснять, кто она такая и почему потребовалось задержание. А госпожа Полонская может бесследно исчезнуть. Всякое бывает в столице. Вот пусть полиция и ищет. Что же касается агента Шмеля, то стоит уничтожить личное дело в сейфе, и этот персонаж растворится. Перестанет существовать. Нигде, ни в одном докладе настоящее имя не упоминалось. А строка в расходной ведомости перейдет другому агенту. Выпускать из камеры в таком виде Зелиньску невозможно. Она должна заговорить любой ценой.

— Делайте что хотите, но к утру у меня должен быть подписанный ее рукой подробный протокол допроса. Вам ясно? Подробный!

Офицеры мои команду приняли. И взялись за особые средства. Только я этого не видел. Не люблю кровь и крики.

Управление Калинкинского завода располагалось в краснокирпичном здании на Эстляндской улице. Сыскную полицию встретила непривычная тишина. Одинокий приказчик дежурил у входа, дожидаясь гостей.

Эдуард Егорович Эбсворт, дородный господин с роскошными седыми усами и маленькой бородкой, поздоровался радушно. Ему было интересно принимать «настоящих сыщиков».

— Ну-с, господа, чем могу быть полезен? — сказал он сочным баском хлебосольного барина. — А то, изволите видеть, наши сегодня решили побастовать. Так сказать, в знак солидарности. И ведь еще вчера были довольны и жалованьем, и работой. Пролетарии — большие затейники, доложу вам. Все время норовят объединяться.

— Есть основания предполагать, что на вашей пивоварне будет предпринята попытка крупной диверсии, — сказал Ванзаров.

— Что предпринято? Господа, я не ослышался?

— Опасность далеко не шуточная.

Ротмистр молчал, но его молчание добавило угрозе основательности.

— Это что же, революционеры ручную бомбу в солодовый бак бросят? — спросил Эбсворт.

— Массовое отравление пива. Может быть, сегодня.

Схватив колокольчик, Эбсворт отчаянно затрезвонил и приказал вбежавшему секретарю вызвать директора. В кабинете появился гладкий господин, представился: Иван Ромуальдович Малецкий.

Эбсворт пригладил ухоженную бородку:

— Сыщики из полиции сообщают, что сегодня или завтра у нас планируют диверсию. У них есть данные, что некие лица хотят отравить наше пиво. Кстати, не знаете, какой сорт выбрали злоумышленники: «Баварское», «Пильзенское», «Столовое» или «Портер»?

— Почему таким серьезным преступлением занимается сыскная полиция, а не жандармы или Охранное отделение? — спросил Малецкий.

— Мы расследуем убийство, которое привело нас к возможным исполнителям этой акции, — ответил Ванзаров.

Малецкий не скрывал возмущения:

— Вот что, господа, я вам доложу… Может, где-то такое возможно, но только не у нас. У нас порядок и дисциплина. Мы не какое-нибудь затрапезное товарищество Дурдина. Мы — «Калинкин»! Лучший пивной завод России. Самый крупный, самый современный. И хочу напомнить, что у нас имеется заводская полиция, которая неусыпно несет вахту. К тому же ни сегодня, ни завтра на заводе никого не будет. Забастовка!

— Каково, господа! — Эдуард Егорович сложил лапки на круглом пузике: — Что скажете?

— Прошу выслушать некоторые детали приватно, — сказал Ванзаров.

— У меня нет тайн от Ивана Ромуальдовича!

— Как скажете. Дело касается Ричарда Эдуардовича…

Эбсворт торопливо замахал:

— Иван Ромуальдович, вы свободны. Езжайте домой, отдохните, все равно до понедельника нечем заняться.

Недобро глянув на гостей, Малецкий удалился.

— Обиделся, вот досада, — пробормотал Эбсворт. — Что хотите сообщить о сыне?

— Ваш сын знаком с производством? Бывает в цехах?

— Он мой наследник, ввожу его в курс дела. Ричард освоил рецептуру, знает весь технологический цикл, прекрасно разбирается в финансах. Сейчас оканчивает коммерческое училище… Господа, может, наконец объяснитесь?

— У вас есть его фотография?

Эбсворт повернул одну из богатых рамок, стоящих на столе.

— Вот мой дорогой мальчик, мой Ричард!

На салонной фотографии стройный юноша лет двадцати, в идеально приталенном костюме, с модной стрижкой и усиками, элегантно опирался рукой на колонну из папье-маше.

— И заколка на галстуке та же, — шепнул Джуранский.

— Ваш сын бросит отравляющее вещество в чаны с пивом.

Откинувшись на спинку кресла, председатель добродушно улыбнулся:

— Господа, это невозможно.

— У нас веские основания утверждать обратное.

— Ричард второй день болеет и не выходит из дому. Доктора прописали ему постельный режим минимум на неделю.

— Нашли причину болезни?

— Пока нет, но вызваны лучшие специалисты.

— Он не может есть, пьет только воду, сильно ослабел, и ни один врач не понимает, что за болезнь его мучает.

Эбсворт встревожился:

— Откуда вам это известно?

— Проследите, чтобы он не покидал дом в ближайшие дни.

Ванзаров поклонился и вышел.

Во время водосвятия на Неве, в Высочайшем присутствии, при производстве установленного салюта произошел несчастный случай. Одним из орудий расположенных близ Биржи батарей был произведен вместо холостого выстрел картечью. Пули попали в полость у Иордани и на набережную, а также в фасад Зимнего дворца, в четырех окнах которого ими разбиты стекла. Ранен один нижний чин Санкт-Петербургской городской полиции. Других несчастий с людьми, насколько удалось выяснить, не было. Следствие производится. У раненого городового Романова пуля прошла через подглазную кость, искрошила левый глаз, в глубине прошла через основание носа и затем в мозг. Около трех часов дня был извлечен оттуда кусок свинца (картечи). Положение его весьма тяжелое.

То, что случилось потом, я узнал от моих подчиненных. Признаю, господа офицеры, я не был готов к таким последствиям. Тем горше они стали для меня. Однако отрицательный опыт считаю важным и полезным в работе. Борьба продолжается. Ни одно поражение не может ее остановить. Мы становимся только сильнее, изучая повадки врага, чтобы опережать его. В тот раз мы проиграли сражение, но не проиграли войну.