Пять поэм, Низами Гянджеви

Пять поэм

Низами Гянджеви

Шрифт:

Второе моление о милосердии и всепрощении божием

В мире не было нас, ты же был в безначальности вечной. Уничтожены мы, ты же в вечности жив бесконечной. Твоего изволенья коня запасного ведет Мир в круженье своем, а попону несет небосвод. Мы — бродяги твои, о тебе мы бездомны и нищи, Носим в ухе кольцо, словно дверь в твоем горнем жилище. [24] Мы тобой таврены, а собаку со знаком чужим Государь не допустит к державным охотам своим. Ты же нас допустил, ибо сад твой всевечный над нами, Мы — с ошейником горлицы, псы мы с твоими таврами. От создателей всех отклонили мы наши сердца, Нас лелеешь один, не имеем другого отца. Наше ты упованье, и ты устрашение наше. Будь же милостив к нам и прости прегрешение наше. О, подай же нам помощь, помощника мы лишены,— Если ты нас отвергнешь, к кому ж мы прибегнуть должны? Что же вымолвил я? Что сказал языком я смиренным? Лишь раскаянья смысл в изреченном и неизреченном. Это — сердце — откуда? Свобода свершенья — отколь? Кто я сам? К твоему всевеличью почтенье — отколь? Как пустилась душа в этом мире в свой путь скоротечный! Как стремительно сердце впивало источник предвечный! Тщась познать твои свойства, у нас ослабели умы, Но хадис «О постигшем аллаха» [25] усвоили мы. Речь незрела у нас, своего мы стыдимся усердья, За незрелость ее да простит нас твое милосердье! Прибегаем к тебе мы, ничтожнее, нежели прах, Прибегаем к тебе, на тебя уповая, Аллах. Утешителей друг, ты утешь нас по милости многой! О, беспомощных помощь, своей поддержи нас подмогой! Караван удалился, отставшим вослед посмотри, Ты на нас, одиноких, как добрый сосед посмотри! Нет подобных тебе. Не в тебе ли защита, в едином? Сирых ты покровитель, — к кому же иному идти нам? Совершая молитву, мы взор обратим на тебя. Если ты к нам неласков, то кто ж приласкает любя? Чьи к тебе протянулись с таким упованием руки? Кто стенает, как мы, чьи сильнее душевные муки? Слезно молим тебя: отпущение дай нам грехов, Будь опорой пришедшим под твой защитительный кров! Чрез тебя Низами и господство узнал и служенье. Ныне имя его вызывает в любом уваженье. Дарованью приветствий наставь его скромный язык, Сделай так, чтобы сердцем твое он величье постиг!

Носим в ухе кольцо, словно дверь в твоем горнем жилище. — Сложный образ. Рабы во времена Низами носили в ухе кольцо, серьгу; носим в ухе кольцо— значит: мы — твои рабы. Кольцо в ухе раба Низами сравнивает с кольцом на двери, которым стучат в дверь, прося отпереть. Он хочет этим сказать, что покорность делает молитву доходчивой, проникающей в «горнее жилище» Аллаха.

Но хадис «О постигшем Аллаха»… — Намек на изречение, приписываемое пророку Мухаммеду: «Кто познал Аллаха, совершенны речи его».

В похвалу благороднейшего посланника

«Алиф», только лишь был он на первой начертан скрижали, [26] Сел у двери, ее же пять букв на запоре держали. Дал он петельке «ха» управленье уделом большим, Стали «алифу»: «даль» ожерельем и поясом «мим». И от «мима» и «даля» обрел он над миром главенство, Власти царственный круг и прямую черту совершенства. Осеняемый сводом из сих голубых изразцов, Благовонным он был померанцем эдемских садов. Таковы померанцы: они надлежащей порою Созревают сперва, а потом зацветают весною. «Был пророком» — хадис, [27] что со знаменем вышел вперед, Поручил он Мухаммеду кончить пророков черед. Хризолитовым перстнем стал месяц с желтеющим светом, А Мухаммеда знак — драгоценным его самоцветом. В ухе мира висит его «мима» златое кольцо, И покорно Мухаммеду мира двойное кольцо. Ты измерил пространства, тебе и Мессия слугою, Все — твои благовестники, все они с вестью благою. Ты, не ведая букв, языком говоришь огневым, Ты, в ком «алиф» Адама близ «мима» мессиева зрим. Прям, как «алиф», он клятв не нарушит, пречестный меж честных, Первый он и последний, всех выше посланцев небесных. На окружности мира всех точек он ярких ярчей, Он утонченный смысл всех на свете тончайших речей. Всем, что он изрекал, возвеличены знаний страницы, Измеряется небо охватом его поясницы. Пусть главы никогда не венчал он гордыней мирской, Пред мирскою гордыней он все ж не склонился главой. Целомудренных сонм у него за завесой в гареме, Целомудрие он удовольствовал яствами всеми. Прах ступней его с глаза дурные поступки сотрет, С Мекки дань собирает его на чужбину уход. [28] Немота его — речь, он безмолвием сердце чарует, Все сжигает порочное в том, кому дружбу дарует. Чрез него нам отрадно над смутой своей торжество, Хоть и смуту принять неминуемо нам от него. Был главою он всех, все главы приводил он в смятенье, Был он полюсом, тяжким по весу и легким в движенье. Он с божественным светом свечу своим сердцем возжег Безначальности и бесконечности понял урок. Солнце, жизни исток, чье лишь он оправдал назначенье, Полумесяца меньше, светившего в день вознесенья. В эту ночь вознесенья все знаки он власти обрел, Сел в венце и при поясе на высочайший престол. Там он вольно вздохнул, где ему был приют уготован, Белый, скачущий ночью, был конь им той ночью подкован. Словно ждали поэты, чтоб он возвратился скорей, И стихи за уздечку держали, как пегих коней. Но когда уже всех обскакали те пегие кони, То удел Низами — лишь забота о конской попоне.

«Алиф», только лишь был он на первой начертан скрижали. —Здесь и далее Низами описывает воцарение пророка Мухаммеда над миром через аллегорию последовательного написания арабских букв, составляющих его имя: алиф, ха, мим, даль — Ахмад — иная грамматическая форма имени Мухаммед, которая также значит «Прославленный».

«Был пророком» — хадис… — Низами имеет в виду изречение, приписываемое Мухаммеду: «Я был пророком тогда, когда Адам был еще между водой и прахом». Согласно мусульманскому учению, пророк Мухаммед, хотя и явился на землю самым последним, после Адама, Авраама, Ноя, Моисея и Христа, получил свою миссию от Аллаха ранее Адама. В христианстве пришествие Христа на землю открывает во времени новую историческую эру, в исламе же временная последовательность второстепенна, на первом месте — особого рода иерархия пророков, последний из них — самый главный, и потому он в известном смысле — «ранее Адама», «выше Адама».

С Мекки дань собирает его на чужбину уход. — Согласно жизнеописанию Мухаммеда, его уход из родного города Мекки в чужую Медину (622 г., начало мусульманского летоисчисления) привел в конечном счете к окончательной победе и подчинению Мекки, с которой пророк впоследствии получал дань.

О вознесении пророка [29]

Полунощной порой, лишь полдневного светоч владыки Из недвижности вышел и мир озарился великий, Стали солнцу носилками очи небес девяти, А Венера с Луною огни обязались нести. Он в святилище здешнем оставил все стороны света, Бросил семь поясов и все шесть направлений предмета. День покинули стопы его, отлетевшие прочь, На его появленье раденьем ответила ночь. Слиплись веки у тех, что с глубинами тайн незнакомы, Он меж тем скакуна повернул, удаляясь от дремы. Вместе с клеткой плотской из земной унеслась западни Птица сердца туда, где покой и блаженство одни. Птицы, даже и ангелы с ним не тягались в полете, И радел небосвод, скинув платье с лазоревой плоти. У божественной птицы и клетка расправила крылья, Оболочка его, легче сердца, неслась без усилья. Шаг за шагом, когда возносился он прочь от земли, Ввысь и ввысь небеса его в страхе смиренном несли. И глядели насельцы обоих миров на пророка, И в поклоне земном головами склонялись глубоко. Он последней ступени коснулся ногой, но за ней Поднялся и еще на божественных сто ступеней. Скакуна с его стойлом высоким внизу он оставил, О попоне заботу оставшимся здесь предоставил. Он жемчужиной стал, обретенною в мире земли, Небеса же ее до венца божества донесли. Ночью темной, как амбра, жемчужину неба ночного Бык небесный похитил, изъяв из ноздри у земного. [30] И когда наступил путешествию должный конец, Близнецы ему дали свой пояс и Рак — свой венец. Неба Колос [31] расцвел при одном появленье пророка, Этот Колос расцветший от Льва он отбросил далеко. Чтоб измерить, насколько той ночи цена велика, На Весах ее вес проверяла Венеры рука. Но столь грузную гирю не взвесить такими весами,— Легче гири тяжелой весы оказалися сами. И пока проносился пророк меж сияющих звезд, Чашу противоядья излил Скорпиону на хвост. Вдаль метнул он стрелу, где его проходила дорога, Ею был уничтожен губительный вред Козерога. [32] Стал Иосифом в Кладезе, солнцу подобно, пророк, Стал Ионою Рыб, ибо Кладезь от них недалек. [33] И лишь в знаке Тельца он поставил Плеяды престолом, Сразу войско цветов разбросало палатки по долам. И лишь в горнем саду на лужайке раскрылся цветок, Наступил на земле расцветания вешнего срок. После с неба седьмого повел он почтительно речи, У пророков прощенья просил, что зашел столь далече. Звездный занавес неба шаги разрывали его, На плече своем ангелы знамя держали его. Полночь мускус наполнил дыханья его неземного, Полумесяцем в небе коня его стала подкова. В эту темную ночь даже молния в беге своем Не могла бы поспеть за его быстроногим конем. Словно сокол с шажком куропатки, с пером голубиным, Уносился Бурак, лучезарен, к небесным глубинам. Вечный «лотос предела» [34] — сорочки пророка перед, Край девятого неба задел он, свершая полет. Стала днем эта ночь — дня прекрасней земля не знавала! Стал цветок кипарисом — прекрасней весны не бывало! Из нарциссов и роз, что в небесном саду разрослись, Глаз-нарцисс лишь один насурьмлен был стихом: «Не косись!» [35] Лишь девятых небес по ступени достиг бирюзовой Цвет нарцисса, руками подхваченный снова и снова,— Его спутники вдруг побросали щиты в забытьи, Поломали воскрылья, развеяли перья свои. А пророк чужестранцем, чья долго тянулась дорога, В дверь смиренно кольцом постучал на пороге чертога. И, завесою скрыты, тотчас охранявшие дверь Пропустили его, — одинок он остался теперь. Шел он дальше без спутников, по неизвестной дороге, Сам теперь он не ведал, куда приведут его ноги. А другие остались и внутрь не проникли за ним, Он же вдруг изменился: не прежним он был, а иным. Засияли венцом его ноги на темени мира, И девятое небо ликуя с ним жаждало пира. И по буквам девятого неба провел он калам, С рукава у небес он списал сокровенный «а-лям». [36] Длилось мерно дыханье в своем обиталище тесном, Обладатель души подвигался в обличье телесном. Наконец он и края девятого неба достиг,— И остались в пророке душа лишь и сердце в тот миг. К дому сути своей поспешало весомое тело, Очи стали такими, что нет изумленью предела. Очи, коим доступен предвечный божественный свет, Мы представить не в силах, и слов подобающих нет. Свой возвышенный путь продолжал он, исполнен величья,— От себя он отбросил завесу земного обличья. Лишь на путь запредельный вступил он, его голова Поднялась, чтоб ее не стеснял воротник естества. Высочайшие помыслы сердца, чей свет беспределен, Там достигли привала, где всякий привал уж бесцелен. За завесу проникнуть стремленье объяло его, Но смятенье пред местом вперед не пускало его. И откинула вскоре завесу рука единенья, И небесный стал виден дворец через дверь поклоненья. И нога голове уступила способность войти,— Ничего совершенней душа не могла бы найти! Он ступил, но стопа не ступала: исчезла основа, Он подпрянул, но места не мог обрести никакого. Как значенье из слова, пророка был выявлен свет. Было принято «слово» и сказано было «привет!» Чудо вечного света, который вовек не убавить, Лицезрел он очами, — но их невозможно представить! Лицезренью его были чужды случайность и суть, За случайность и суть далеко перешел его путь. До конца, безусловно, как мудрые молвят неложно, Бога он лицезрел: лицезрение бога возможно. [37] Да не будет же скрыто, что на небе видел пророк. Да ослепнет сказавший, что бога он видеть не мог. Он не зрел божества никакими иными глазами, Видел этими самыми, видел земными глазами! Вне пространства и места он эту завесу узрел, Он вне времени шел, в недоступный проникнув предел. Каждый, кто ту завесу узреть получил дозволенье, Был допущен туда, где отсутствуют все направленья. Есть и будет Аллах, но в каких-либо точных местах Нет ему пребыванья, и кто не таков — не Аллах. Отрицая незыблемость божью, порвешь ты с исламом, Бога с местом связуя, невеждою будешь упрямым. Бог вино замешал, эту чашу пригубил пророк И на прах наш невечный из чаши той вылил глоток. Вечносущего милость его провожала дыханье, Милосердье его исполняло пророка желанья. Губы сластью улыбки изволил украсить пророк, Правоверных к молитве своим он призывом привлек. Каждый помысл пророка изведал богатство свершенья, И увидел пророк всех желаний своих исполненье. Стал он мощен, побыв в той обители рядом с творцом, И к мирской мастерской, возвратясь, обернулся лицом. Горний путник любовь нам в подарок принес благодатно, Он в мгновенье одно отлетел и вернулся обратно. Ты, чьи речи печатью замкнули наш смертный язык, Ароматом своим животворно ты в души проник. Пусть же щедрость твоя, о всевышний, не знает предела,— Помоги Низами до конца довести его дело.

Вознесение пророка(по-арабски — мирадж) — описано в Коране. Согласно этому преданию, вознесение было вне времени — вода из опрокинутого ногой пророка кувшина не успела вылиться, но за этот миг дух («сердце») Мухаммеда оставил материальный мир, преодолел на мифическом коне Бураке все девять небес с их планетами и созвездиями и лицезрел Аллаха.

Ночью темной, как амбра, жемчужину неба ночного// Бык небесный похитил, изъяв из ноздри у земного. — Один из сложнейших поэтических образов Низами. Общий смысл этого бейта таков: ночью дух пророка с земли поднялся на небо. Образ построен так: жемчужина— дух, божественная суть пророка, бык небесный— созвездие Тельца. Согласно средневековому поверью, у мускусного быка в носу есть светящаяся жемчужина, при свете которой он пасется по ночам. Этот мускусный бык — земной бык— здесь символ земли. Жемчужина — божественная суть пророка — находилась «в носу мускусного быка» — на земле, потом небесный бык — созвездие Тельца — похитил ее, — божественная суть вознеслась на небо. В последующих бейтах говорится о том, как дух пророка пролетал через различные созвездия.

Неба Колос… —созвездие Девы, названное по-арабски «Колос».

…губительный вред Козерога. — В созвездии Козерога в момент вознесения пророка находилась планета Сатурн, насылающая, по астрологическим представлениям того времени, всякие беды.

Стал Иосифом в Кладезе, солнцу подобно, пророк,// Стал Ионою Рыб, ибо Кладезь от них недалек. — Кладезь— колодец — перевод арабского названия созвездия Водолея. Дух пророка оказался в созвездии Водолея, и Низами сравнивает это с преданием о том, как библейский Иосиф Прекрасный был брошен в колодец, затем дух пророка пролетал созвездие Рыб — и Низами снова сравнивает это с преданием о том, как библейский Иона попал во чрево кита («рыбы»).

Вечный «лотос предела» — сорочки пророка перед. — Лотос предела —обычный перевод арабского названия упомянутого в Коране мифического «райского древа» — «Сидрат ал-мунтаха». Это древо, по Корану, находится на краю девятого неба, перед престолом Аллаха. Коснувшись грудью «лотоса», дух пророка пролетел дальше.

Глаз-нарцисс лишь один насурьмлен был стихом: «Не косись!»— В Коране Аллах говорит Мухаммеду: «Не смотри по сторонам!» По мысли Низами, пророк почтительно приложил этот стих Корана к глазам — как бы «насурьмил» этим стихом глаза — и выполнил веление Аллаха, не смотрел по сторонам.

С рукава у небес он списал сокровенный «а-лям». — «А-лям»— криптограмма, начинающая некоторые главы Корана. Смысл ее неизвестен. Суфии придавали ей глубокое мистическое значение.

…лицезрение бога возможно. — Тема жарких схоластических споров эпохи Низами о том, какими глазами видел Мухаммед Аллаха во время вознесения. Низами отстаивает здесь суфийскую точку зрения, согласно которой плоть Мухаммеда претерпела такие изменения, что он видел Аллаха телесным зрением. В противоположность ортодоксальному духовенству, буквалистам, он описывает вознесение Мухаммеда не как физический полет, а как внутреннее странствие, подобное странствию Данте по кругам рая. Тело Мухаммеда физически оставалось на месте, но дух, божественная суть его, вне времени осуществила описанный Низами путь. Если принять во внимание, что, согласно суфийским астрологическим представлениям, органы человеческого тела мистически соответствуют созвездиям, входящим в двенадцать созвездий зодиака, противоречие между вознесением духа пророка на небо, участием тела пророка в этом вознесении (ср. стих: «Вместе с клеткой плотской из земной унеслась западни Птица сердца…») и физической неподвижностью тела пророка — снимается.

Восхваление первое

Он украсил все девять небес и седмицу планет, Был последним посланцем, последним пророком Ахмед. Разум — прах под ногами его, без предела и срока Мир, и тот и другой, к торокам приторочен пророка. На лужайках услад гиацинту свежей не цвести, В море тайн драгоценней жемчужины ввек не найти. Девой звездной встает гиацинт среди неба дневного, В алом яхонте солнца его изначальна основа. [38] Сахар губ не желал он в улыбке раскрыть никогда, Чтобы жемчуг его у жемчужниц не вызвал стыда. Сердца тверже, чем камень, вовек не поранил он грубо,— Как же камень пророку мог выбить жемчужину зуба? [39] Было каменным сердце у камня, безумствовал он: Был поступок его лихорадочным жаром внушен. Муфарриха вкусить разве камню нашлась бы причина. Если б жемчуга он не разбил, не растер бы рубина? Но одной из жемчужин лишил его камень врага, Отделил от него, обездолив его жемчуга. Из темницы ларца от него унеслась драгоценность,— Удивляться ль, что в камне тогда родилась драгоценность? Чем уплачивать виру? Мошна ведь у камня пуста,— Как же вздумал он прянуть и сжатые ранить уста? Пусть внесут самоцветы, из камня рожденные, плату За разбитые губы, — оплатят ли зуба утрату? Драгоценные камни, возникшие в недрах земли, За жемчужину зуба как вирою стать бы могли? Стала вирой победа, [40] в боях добыла ее сила, Добровольно победа главу пред пророком склонила. Он кровавою влагой омыл свой пораненный рот, Миру вновь показал, что своих не жалеет щедрот. Взял он выбитый зуб и врагу, без вражды и без лести, Отдал в знак благодарности и отказался от мести. От желаний былых он отрекся затем, что ни в чем Он в обоих мирах не нуждался, ни в этом, ни в том. В управлении войск, под его воевавших началом, Бранным стягом была его длань, а язык был кинжалом. Зуб кинжалом извергнут его языка, потому Что остро лезвие и зазубрины вредны ему. Но зачем же все это? — чтоб люди от терний бежали, Зная щедрость пророка, и розою дух услаждали. Для чего же колючки, коль розы обильны твои? Неужели ты четки на хвост променяешь змеи? Откажись от ворон, если раз любовался павлином, В сад иди, если раз был ты пеньем пленен соловьиным. Розой дух Низами, осененный пророком, цветет, Он над зарослью роз соловьем сладкозвучным поет.

Девой звездной встает гиацинт среди неба дневного,// В алом яхонте солнца его изначальна основа. — Очень сложный образ. Дева— созвездие Девы, гиацинт— черные волосы пророка («созвездие Девы» и «гиацинт» на фарси — омонимы). Сияние волос пророка породило свет солнца, подобно тому как свет солнца порождает яхонты в глуби скал (представление средневековой мусульманской минералогии).

Как же камень пророку мог выбить жемчужину зуба?— В жизнеописании Мухаммеда рассказано о том, что во время одного из сражений с противниками ислама воин метнул из пращи камень и выбил пророку зуб.

Стала вирой победа… — то есть победа пророка в этом сражении стала вирой за его выбитый зуб.

Восхваление второе

Ты, с чьей плотью пречистые души и те не сравнимы! Дух твой кликом взлелеян: «Всю жизнь за тебя отдадим мы!» Мира центр, над тобой милосердия зданье взнеслось, Ты у слова «страданье» начальную точку унес. [41] Караванам арабским звездою ярчайшею самой Ты в пустыне сияешь, ты — шах венценосцев Аджама. Им не кажешь пути, и однако же ты их ведешь. Не живешь ты в селенье, — селенья ты староста все ж. Те, кто щедры, как ты, — коль захватят на зрелище снеди, Есть не будут одни, если голодны рядом соседи. Вдоволь фиников свежих вкусил ты, — со скатерти той Ты принес ли и нам то, что гость забирает с собой? О, разверзни уста, чтобы сахар отведать могли мы, Кушать финики те, что твоею слюною живимы. О, волос твоих ночь! В ней спасения день навсегда! Запылает твой гнев, — это пламя — живая вода. Перед ликом твоим мой смущением ум озадачен, Но власы твои — цепи для тех, чей рассудок утрачен. Стал рабом небосвод, и твой пояс на вые его, Улыбается утро от солнца лица твоего. Мир тобою спасен, во грехе пребывавший от века, По твоей благодати священною сделалась Мекка. Благовонному праху последним приютом дана, Целиком благовонной арабская стала страна. Чудодейственней прах твой, чем ветер царя Соломона. Что скажу о садах? — лучше рая их злачное лоно. Кааба, тот ковер, где Аллаху вознес ты хвалы, Жаждет розовой влаги испить из твоей пиалы. В этом мире твой трон, и твоя здесь сияет корона. Небеса — твой венец, а земля — основание трона. Тени нет у тебя, ибо сам ты — величия свет, Света божьего отблеск, — иди же, препон тебе нет! На четыре основы твое оперлось мусульманство, Пять молений на дню — твоего ноубаты султанства. [42] Ты причина, что прах покрывают цветы и трава, Ты причина, что спала с очей чужестранцев плева. Не твои ли шаги, распустившею волосы ночью, По небесному своду [43] полу провлачили воочью, И в полу небосвода и злато и жемчуг текут, И рубаху небес залатал уже солнца лоскут. Ветер утренний, вея, своею рукою пречистой Растирает в жемчужнице утра состав твой душистый. И повсюду, где веет тот ветер, — смятенья полна, Амбры темная рать уж бросает свои знамена. Если запах той амбры отдашь, согласившись на мену, За два мира, то знай: ты назначил дешевую цену. Дивен «лотос предела» — и им твой престол окаймлен, А девятое небо — слуга, тебе ставящий трон. Свет предвечности первый душе твоей влился в оконце, Что девятое небо? — пылинка в сияющем солнце! Если б зеркала круг не был утром предвечным воздет, То на низменный прах не упал бы твой истинный свет. [44] Сливший в лоне два мира, лежишь ты, землею покрытый,— Ты не клад драгоценный, — зачем же таишься зарытый? И такие сокровища в низменном прахе лежат! Вот откуда обычай глубоко закапывать клад. Эта бедность — руина, где клад твоей сути таится, Тень твоя мотыльком на свечу твоей сути стремится. Цель твоя — небосвод с дуговидным изгибом его, Дужка горней бадьи — лишь веревка ведра твоего. [45] Двое — черный и белый, [46] — что вечно по кругу стремятся, Извещают тебя, что в дорогу пора подыматься. Разум ищет здоровья, и врач исцеляющий — ты. Диво, месяц пленившее, в небе блуждающий, — ты. Ночь для чающих в день обрати всемогущим веленьем, Озари Низами нескудеющим благоволеньем!

Ты у слова «страданье» начальную точку унес. — Если у написанного арабскими буквами слова «страданье» (захмат) снять одну диакритическую точку с первой буквы, получится «милосердие» (рахмат).

На четыре основы твое оперлось мусульманство,// Пять молений на дню — твоего ноубаты султанства. — Четыре основы— четыре «столпа» ислама: ежедневная пятикратная молитва, пост в месяце рамазане, налог в пользу бедных, паломничество к храму Каабы в Мекке, Пятикратную молитву Низами сравнивает с ноубат— игрой султанского оркестра перед дворцом в определенное время дня, а пророка сравнивает с султаном.

Не твои ли шаги… По небесному своду… — Речь идет о вознесении пророка, описанном в одной из предыдущих глав.

Если б зеркала круг не был утром предвечным воздет,// То на низменный прах не упал бы твой истинный свет. — Смысл бейта таков: если бы начало творения не отбросило божественный свет, подобно тому как зеркало отбрасывает отблеск, свет пророчества не пришел бы на землю. Ср. выше, ссылка 8 — о параллельности творения и божественного откровения.

Дужка горней бадьи — лишь веревка ведра твоего. — Бадья— переносное обозначение созвездия Водолея. Смысл бейта: самый верх созвездия Водолея все же ниже того места на небе, где восседает пророк.

Двое — черный и белый… — то есть ночь и день.

Двое — черный и белый!.. — Обращение к Мухаммеду, который родился, жил и начал проповедь новой религии — ислама в Мекке, подвергся там преследованиям и был вынужден переехать со своими сторонниками в Медину.

Восхваление третье

Ты, с мединским плащом и мекканской вуалью! [47] Доколе Солнцу сути твоей укрываться во тьме и неволе? Если месяц ты, дай нам хоть тоненький лучик любви! Если розой расцвел, нас в божественный сад позови! У заждавшихся срока уж губ достигает дыханье, Мы взываем к тому, кто взывающих слышит воззванье. Правь к Аджаму коня, расставайся с арабской страной,— Ждет буланый дневной, наготове ночной вороной. Этот мир обнови, о, устрой благомудро державу, По обоим мирам ты разлей свою добрую славу. Сам монеты чекань, чтоб эмир их чеканить не стал, Сам молитвы читай, чтоб хатиб их читать перестал. Прах твой лоно земли благовонием розы овеял,— Только ветр лицемерья сегодня тот запах рассеял. Отними ты подушку у тех, кому сладок покой, Ты мимбар от нечистых священным обмывом омой. Дэвы в дом забрались, [48] — прогони же ты их, прогони же! В закром небытия ниспровергни ты сонм их бесстыжий! Им убавь содержанье, — и так набивают живот! Отними их наделы — довольно им грабить народ! Все мы — тело. О, будь нам душою, и станет светло нам. Если мы муравьи, ты для нас окажись Соломоном. [49] Таковы их повадки: и делают в вере пролом, И они же потайно в засаде сидят за углом. Ты над стражею главный — а где каравану защита? Ты начальствуешь центром — и знамя лишь в центре развито? Кликни праведным воинам клич боевой: «О Али!», Возгласи: «О Омар!», чтоб стопы Сатаны не прошли. Ночь волос распусти вкруг сиянья луны, о владыка, Из потемок плаща подыми ты сияние лика. Препоясайся в бой, — малочисленны эти ханжи. Вредоносной исламу, их клике конец положи! Дней пятьсот пятьдесят мы проспали, [50] проснуться нам впору, Близок мира конец, поспешай ко всеобщему сбору. Из могилы восстань, прикажи Исрафилу задуть Тех светильников пламя, [51] что в небе свершают свой путь. За завесою тайн в одиноком пребудь отрешенье. Мы заснули давно — час настал твоего пробужденья. Этот дом погибает, махни же рукой, отойди От погибели дома, — но за руку нас поведи. Все, что ты одобряешь, достойно всегда оправданья, И никто на тебя наложить не намерен взысканья. Если взором ты будешь глядеть благосклонным на нас, Все, что нам на потребу, доставить ты сможешь тотчас. Круг перстом обведи, указуя предел расстояньям, Чтобы сущее все оказалось твоим достояньем. Кто участвовать мог бы в вершимых тобою делах, Чтоб помилован был уместившийся в горсточке прах? Только занавес тайны рукой твоей будет откинут, Власяницы свои оба мира совлечь не преминут. [52] Прежде мозг Низами о тебе был тоскою томим,— Ныне вновь оживлен благовонным дыханьем твоим. Верность в душу поэта вдохни в этом мире коварства И его нищете подари Фаридуново царство.

Ты, с мединским плащом и мекканской вуалью!.. — Обращение к Мухаммеду, который родился, жил и начал проповедь новой религии — ислама в Мекке, подвергся там преследованиям и был вынужден переехать со своими сторонниками в Медину.

Дэвы в дом забрались… — Здесь и далее Низами резко осуждает лицемерное, жадное, лживое ортодоксальное духовенство, давно отступившее, по его мнению, от истинных заветов Мухаммеда и вместо духовной религии предавшееся схоластике и приобретению мирских благ.

Если мы муравьи, ты для нас окажись Соломоном. — Согласно легенде, муравей принес царю Соломону «посильную лепту» — высохшую лапку саранчи, но был благосклонно принят царем как потрудившийся в меру своих сил.

Дней пятьсот пятьдесят мы проспали… — то есть со дня смерти пророка прошло пятьсот пятьдесят лет.

…прикажи Исрафилу задуть// Тех светильников пламя… — По Корану, в день Страшного суда архангел Исрафил вострубит в трубу и Солнце и Луна погаснут.

Власяницы свои оба мира совлечь не преминут— то есть оба мира, земной и духовный, будут вне себя от радости. Суфии в момент экстаза сбрасывали с себя власяницы, которые они обычно носили.

Восхваление четвертое

Ты в короне посланцев жемчужина выше сравненья! Тем даруешь венцы, кто возвышен по праву рожденья. Те, кто здесь рождены или в чуждых пределах живут, В этом доме толпясь, твоего покровительства ждут. Тот, кем бейт бытия был во имя посланника начат, Знал, что имя его только рифмой конец обозначит. [53] Мир в развалинах был, но когда указанье пришло, Вновь тобой и Адамом отстроено было село. В воздвигаемом доме мы лучшей красы не встречали, Чем последний кирпич и вода, налитая вначале. Ты — Адам, ты и. Ной, но превыше, чем тот и другой, Им обоим тобою развязан был узел тугой. Съел Адам то зерно, [54] где исток первородного срама, Но раскаянье слаще варенья из роз для Адама. В покаянный цветник благовонье твое пролилось, И лишь пыль твоей улицы — сахар Адамовых роз. Лишь по воле твоей роз раскаянья сердце вкусило. Так раскаялись розы, что сахаром их оросило. Мяч покорности богу в предвечности был сотворен, На ристалище сердца посланником брошен был он. Был Адам новичком, — и, с човганом еще незнакомый, Мяч он клюшкой повел, этой новой забавой влекомый. Но когда его конь устремился пшеницу топтать, Мяч пришлось ему бросить и в угол ристалища стать. [55] Ной живою водой был обрадован, мучась от жажды,— Но изведал потоп, потому что ошибся однажды. Колыбель Авраамова много ль смогла обрести? — Полпути проплыла и три раза тонула в пути. [56] Лишь Давиду стеснило дыханье, он стал поневоле Низким голосом петь, как певать не случалось дотоле. Соломона был нрав безупречен, но царский удел Лег пятном на него, и венца он носить не хотел. Даже явное видеть Иосиф не мог из колодца,— Лишь веревку с бадейкой, которой вода достается. Хызр коня своего повернул от бесплодных дорог, И полы его край в роднике животворном намок. Увидал Моисей, что он чаши лишен послушанья, И о гору «Явись мне» сосуд он разбил упованья. [57] Иисус был пророком, но был от зерна он далек, А в пророческом доме не принят безотчий пророк. Ты единственный смог небосвода создать начертанье, Тень от клюшки один ты накинул на мяч послушанья. На посланье — печать, на печати той буквы твои. Завершилась хутба при твоем на земле бытии. Встань и мир сотвори совершеннее неба намного, Подвиг сам соверши, не надейся на творчество бога. Твой ристалищный круг ограничен небесной чертой, Шар земной на изгибину клюшки подцеплен тобой. Прочь ничто удалилось, а бренность не вышла на поле,— Так несись же, скачи — все твоей здесь покорствует воле! Что есть бренность? Из чаши похитит ли воду твою? Унести твою славу по силам ли небытию? Ты заставь, чтоб стопа небытья в небытье и блуждала, Чтобы бренности руку запястие бренности сжало. Речь дыханьем твоим бессловесным дана существам, Безнадежную страсть исцеляет оно, как бальзам. Разум, вспомоществуем твоим вдохновенным уставом, Спас нам судно души, погибавшее в море кровавом. Обратимся к тебе, обратясь к девяти небесам, Шестидневный нарцисс [58] — украшенье твоим волосам. Наподобье волос твоих мир всколыхнется широко, Если волос единый падет с головы у пророка. Ты умеешь прочесть то, чего не писало перо, Ты умеешь узнать то, что мозга скрывает нутро. Не бывало, чтоб буквы писал ты своими перстами, [59] Но они никогда не стирались чужими перстами. Все перстами сотрется, лишится своей позолоты,— Только речи твои не доставили пальцам работы. Стал лепешкою сладкою прах из-под двери твоей, Улыбнулись фисташкою губы, кизила алей. Хлеба горсть твоего на дороге любви, по барханам, Это на сорок дней пропитанья — любви караванам. Ясный день мой и утро спасенья везде и всегда! Я у ног твоих прах, ибо ты мне — живая вода. Прах от ног твоих — сад, где душа наполняется миром, И гробница твоя для души моей сделалась миром. Из-под ног твоих пылью глаза Низами насурьмлю, И попону коня на плечо, как невольник, взвалю. Над гробницей пророка, подобной душе беспорочной, Поднимусь я, как ветер, и пылью осяду песочной. Чтобы знатные люди из праха могли моего Замешать галию и на голову вылить его.

Тот, кем бейт бытия был во имя посланника начат,// Знал, что имя его только рифмой конец обозначит. — То есть Аллах, начав творить мир («писать стих бытия»), знал, что в конце концов в мир придет пророк, неизбежно появится, как рифма в конце стиха.

Съел Адам то зерно… —По Корану, Адам, совершая грехопадение, съел зерна пшеницы, а не яблоко, как в Библии. Здесь и далее Низами утверждает превосходство Мухаммеда над всеми другими, прежними пророками, включая в их перечисление, как и некоторые другие мусульманские авторы, Давида и Иосифа.

Но когда его конь устремился пшеницу топтать,// Мяч пришлось ему бросить и в угол ристалища стать. —Сравнения взяты здесь из игры в човган (конное поло). Конь Адама потянулся к пшенице (произошло грехопадение), и Адам не смог «повести мяч» (осуществить свою миссию пророка), «выбыл из игры». Аллах велел ему «стать в сторону», как игроку в човган, под которым заупрямилась лошадь.

Колыбель Авраамова много ль Смогла обрести?// Полпути проплыла и три раза тонула в пути. —То есть пророк Авраам не только выполнил свою пророческую миссию лишь наполовину, но и три раза в жизни лгал, отступал от покорности Аллаху. Библейское предание о Моисее, плывшем по реке в колыбели, Низами относит к Аврааму.

Увидал Моисей, что он чаши лишен послушанья,// И о гору «Явись мне» сосуд он разбил упованья. — То есть Моисей не достиг той степени покорности Аллаху, которой впоследствии достиг Мухаммед. Согласно преданию, Моисей сказал богу на горе Синай: «Явись мне», — и в ответ услышал: «Ты меня не увидишь!».

Шестидневный нарцисс… — то есть весь материальный мир, сотворенный за шесть дней.

Не бывало, чтоб буквы писал ты своими перстами. — Согласно жизнеописанию Мухаммеда, пророк никогда ничего не писал, чтобы неверные не сочли ничтожным и не истребили написанное им.

Прославление царя Фахраддина Бахрамшаха — сына Дауда

Глава содержит восхваление Бахрамшаха, правителя города Эрзинджана в Малой Азии, и посвящение ему поэмы. Низами просит Бахрамшаха принять поэму благосклонно и наградить его за труд.

О положении и достоинстве этой книги

Я, которым прославлена свежая роза моя, [60] В розах шахских садов распеваю звучней соловья. Я дышу лишь тобой [61] и все жарче, и все полновесней, Словно в колокол, бью я своей призывающей песней. Для напева слова мне никто бы не смел указать, Говорю только то, что мне сердце велело сказать. Необычные вещи сегодня показаны мною. Новый очерк им создан, и каждая стала иною. Много утренних зорь о премудром раздумывал я. Из колдующих зорь ныне сшита завеса моя. В ней высокий удел и покорное нищенство слиты, И сокровища тайные этой завесой укрыты. Этот сахар не видел слетевшихся мошек. Я мал, Словно мошка, но все же я сахар чужой не сбирал. Этот мир недоступным окажется даже для Ноя, Даже Хызр свой кувшин разобьет у сего водопоя. И, взыскуя прекрасного, нужных искал я примет. Стал я жребий метать, и благой получил я ответ. В двух краях засверкали две книги. В своей благодати Два на них Бахрамшаха свои положили печати. [62] Книга первая — золото. Новый открылся рудник. А вторая — жемчужина. Дар из пучины возник. [63] Та — для всех из Газны понесла свое знамя. Другая — На румийском дирхеме чекан поместила, сверкая. Хоть звенит звонким золотом прежний блестящий дирхем, Мой дирхем золотой ты сравнить не сумеешь ни с чем. Пусть моих караванов не так многочисленны вьюки, Но сдаю свой товар я в прекрасные, в лучшие руки. Вникни в книгу мою. Книга будто чужда и странна, Но прими ее ласково. Близкою станет она. В ней слова — что цветы насажденного правильно сада. В ней одно лишь свое, ничего ей чужого не надо. Для стола твоего эти яства готовились мной. Их прими, государь, их никто не касался иной. Коль они хороши, то да будет тебе в них услада, Если нет, то и помнить о яствах подобных не надо. Ты читай мою книгу, блистая меж звездных гостей, Со стола своего ты мне кинь хоть немного костей. Я ведь только твой пес, и расстался я с роком угрюмым, Услужая тебе этим лаем покорным и шумом. Мне немало владык благосклонно внимало, но я Их оставил. Тебе предназначена служба моя. Будет время, я знаю, на верного глянешь ты с верой. И, приблизив меня, наградишь меня полною мерой. Хоть в чертог, где живут только те, чьи сверкают венцы, Для хвалений вседневных пришли отовсюду певцы. Оценить Низами кто из них не сумел? Одиноко Он стоит пред певцами, стоит перед ними высоко. На стоянке одной повстречался я с ними в пути. На один переход я их все же сумел обойти. Мой язык — что алмаз. Этот меч мой, — тебе ведь он ведом. Я им головы снес, всем за мной появившимся следом. Этот меч Низами, многим головы сбросивший с плеч, Не стареет. Ведь он — притупленья не знающий меч. Хоть мне равных и нет и удел мой высок настоящим, Но для ног Низами есть предел, еще выше стоящий. Я к зениту лечу, хоть его и высоки сады, Но вкушу я, быть может, своих помышлений плоды. И, быть может, твоим благосклонным утешенный словом, Возле ног твоих царских склонюсь я под царственным кровом. Чтоб достичь небосвода, за пыль твоих стоп ухвачусь. До созвездий крутящихся как же еще я домчусь? Быть с тобой два-три месяца так я хотел, чтоб хвалами Твой порог осыпать. Но суровыми, злыми делами Занят горестный мир; я в кольце, и заказан мне путь, [64] И тугое кольцо я не в силах сейчас разомкнуть. Чтобы быть мне с тобой, чтобы встать мне у тронных подножий,— Мне казалось, о шах, из своей мог бы выйти я кожи. Но хоть множество львов на дорогах предчувствовал я, Хоть мечей и кинжалов сверкали везде лезвия, На путях, преграждаемых злыми клинками, — с тобою Пребываю душой. Утверждаю тебя я хутбою. Направляю к тебе я бегущую воду речей. Я — недвижный песок, словословья звенящий ручей. Я — пылинка. Ты — солнца на утреннем небе явленье. Я молюсь на заре. Да услышится это моленье! Сердце — море. В нем жемчуг. Moй жемчуг сияет огнем. Этот жемчуг — подвески на поясе царском твоем. Ночь твоя пусть вовек ярче звездных блестит узорочий! Пусть твои жемчуга озаряют течение ночи! Пусть тебя в сей обители бедствий не мучает гнет! Пусть другая обитель тебе еще ярче блеснет!

…прославлена свежая роза моя. — Имеется в виду поэма «Сокровищница тайн». Низами, говоря в этой главе о достоинствах поэмы, сравнивает себя с соловьем, поющим хвалы розе.

Я дышу лишьтобой… — Обращение к Бахрамшаху. Эта глава — продолжение предыдущей.

В двух краях засверкали две книги. В своей благодати// Два на них Бахрамшаха свои положили печати. — Низами говорит здесь и далее о двух книгах: своей «Сокровищнице тайн», поднесенной Фахраддину Бахрамшаху, правителю Эрзинджана (в Малой Азии, Руме), и поэме «Сад истин» Санаи, которая была поднесена около 1140 года правителю Газны, по случайному совпадению также носившему имя Бахрамшаха.

Поэма Санаи — первое поэтическое изложение мистических суфийских учений на персидском языке, зашифрованное сложнейшими символами и понятное полностью только тем, кто эти учения знает. Другой знаменитый суфий — Джалал ад-Дин Руми (XIII в.) — написал свое «Месневи» по просьбе учеников, которые не могли попять «Сад истин», как пояснение глубокого содержания этой поэмы. Низами в этих бейтах противопоставляет «Сокровищницу тайн» «Саду истин» (указывая на много меньший объем своей поэмы), очевидно, в том смысле, что в «Сокровищнице тайн» применен совсем новый метод поэтического изложения отдельных частей учения суфиев.

В небольшой поэме, тематически связанной с «Садом истин», Санаи излагает суфийское учение об аде, поразительно напоминающее «Божественную комедию». Как полагает один испанский востоковед, части того же учения, через переводы с арабского на латынь произведений суфия XIII века Ибн ал-Араби, были известны Данте. Отсюда — отдельные совпадения между «Сокровищницей тайн» и «Божественной комедией».

Дар из пучины возник. — Пучина— море, по-персидски омоним слова, которое значит «стихотворный метр». Низами говорит здесь о том, что его поэма написана другим стихотворным метром, чем «Сад истин».

…я в кольце, и заказан мне путь. — Низами говорит здесь о том, что в то время, когда он пишет эти строки, кругом идет война, и он не может приехать к Бахрамшаху.

Речь о превосходстве слова

В час, как начал надзвездный свои начертанья калам, [65] С первой буквы о слове он начал рассказывать нам. В час, как с тайны предвечной упали тумана покровы, Стало первым явленьем — сиянье великого слова. Слово в сердце проникло, к неведомой жизни спеша. В глину вольное тело вмесить пожелала душа. И небесный калам, золотые сплетая узоры, Мудрым словом раскрыл мировому познанию взоры. Если б не было слова, то кто бы о мире сказал? Всё сказали слова, был поток их речистый не мал. В языке у любви слово — наша душа; это слово — Сами мы, и оно — освещенье айвана любого. Нити связанных мыслей, ночную развеявших мглу, Много слов привязали к стремительной птицы крылу. В том саду, над которым предвечные звезды повисли, Что острее, чем слово толкующих тонкие мысли? Ведай: слово — начало, и ведай, что слово — конец. Многомудрое слово всегда почитает мудрец. Венценосцы его венценосцем всевластным назвали. Мудрецы же его доказательством ясным назвали. И порою оно величавость дает знаменам. И порою его прихотливый рисует калам. Но яснее знамен оно часто вещает победы, И калама властней вражьим странам несет оно беды. И хоть светлое слово не явит благой красоты Почитателям праха, чьи праздные мысли пусты,— Мы лишь в слове живем. Нас объемлет великое слово. В нем бесследно сгореть наше сердце всечастно готово. Те, что были как лед, засветили им пламенник свой, А горящие души его усладились водой. И оно всех селений отраднее в этом селенье, И древней, чем лазурь, и, как небо, забыло о тленье. С цветом выси подлунной и шири не сходно оно, С языками, что слышатся в мире, не сходно оно. Там, где слово свой стяг поднимает велением бога, Там несчетны слова, языков там несчитанных много. Коль не слово сучило бы нити души, то ответь, Как могла бы душа этой мысли распутывать сеть? Весь предел естества захватили при помощи слова. Письмена шариата скрепили при помощи слова. Наше слово таил вместе с золотом некий рудник. Пред менялою слова он с этой добычей возник. «Что ценней, — он спросил, — это ль золото, это ли слово?» Тот сказал: «Это слово». — «Да, слово!» — промолвил он снова. Все дороги — до слова. Весь путь неземной для него. Кто все в мире найдет? Только слово достигнет всего. Слов чекань серебро. Деньги — прах. Это ведаем все мы. Лишь газель в тороках у блестящего слова — дирхемы. Лишь оно на престол столько ясных представило прав. И держава его всех земных полновластней держав. Все о слове сказать наше сердце еще не готово. Размышлений о слове вместить не сумело бы слово. Пусть же славится слово, пока существует оно! Пусть же всем, Низами, на тебя указует оно!

В час, как начал надзвездный свои начертанья калам. — По мусульманскому учению, предвечно сотворенный калам (тростниковое перо) начертал на скрижали в горнем мире все судьбы вселенной (ср. выше). Таким образом, первым в порядке сотворения мира было слово. Эта гностическая теория встречается в Коране (божественный приказ «будь!» ср. выше), в Евангелии от Иоанна («Вначале было слово, и слово от бога…») и других источниках. Исходя из нее, Низами придает слову особое мистическое значение.

Превосходство речи, нанизанной в должном

порядке, перед речью, подобной

рассыпанным жемчугам

Если россыпи слов, что размерной не тешат игрой Те, что чтут жемчуга, жемчугами считают порой. Тонких мыслей знаток должен знать, что усладою верной Будет тонкая мысль, если взвешенной будет и мерной. Те, что ведают рифмы, высоко влекущие речь, Жемчуга двух миров могут к речи певучей привлечь. Двух сокровищниц ключ, — достижений великих основа,— Есть язык искушенных, умеющих взвешивать слово. [66] Тот, кто меру измыслил к напевам влекущую речь, Предназначил искусным блаженство дающую речь. Все певцы — соловьи голубого престола, и с ними Кто сравнится, скажи? Нет, они не сравнимы с другими. Трепеща в полыханье огня размышлений, они Сонму духов крылатых становятся часто сродни. Стихотворные речи — возвышенной тайны завеса — Тень речений пророческих. Вникни! Полны они веса. В том великом пространстве, где веет дыханье творца, Светлый путь для пророка, а далее — он для певца. Есть два друга у Друга, [67] чья светлая сущность едина. Все слова — скорлупа, а слова этих двух — сердцевина. Каждый плод с их стола — ты приникнуть к нему поспеши — Он не только лишь слово, он часть вдохновенной души. Это слово — душа. Клювом бренным ее исторгали. [68] Мысли полно оно. Зубы сердца его разжевали. Ключ речений искусных не стал ли водою простой? От певцов, что за хлеб разражаются речью пустой? Но тому, для кого существует певучее слово, Дан прекрасный дворец. Он приюта роскошней земного. И к коленам своим наклоняющий голову — строг. Не кладет головы он на каждый приветный порог. Жарким сердцем горя, на колена чело он положит, [69] И два мира руками зажать он, как поясом, сможет. Если он, размышляя, к коленам склоняет лицо, Он в раздумье горячем собой образует кольцо. И, свиваясь кольцом, в бездну вод повергает он душу, И затем, трепеща, вновь ее он выносит на сушу. То в кольце созерцанья горит он, спешит он, — и вот Он вдевает кольцо даже в ухо твое, небосвод! [70] То в ларец бирюзовый — уменья его и не взвесить! — Только шарик вложив, из него достает он их десять. Конь, стрекаемый словом, уносит его к высотам; Дух его замирает и сам приникает к устам. Чтоб достичь рудника, где свои добывает он лалы, Семь небес он пробьет, совершая свой путь небывалый. Как согласных детей, он слова собирает, — и рад Их к отцу привести. Их отец — им излюбленный лад. Свод небесный идет, изгибаясь, к нему в услуженье; Тяжкой службы тогда незнакомо певцу униженье. И становится благом напев его дышащих слов, И любовью становится множества он языков. Тот, кто образ рождает и мчится за образом новым, Будет вечно прельщаться его вдохновляющим словом. Пусть его Муштари чародейств поэтических чтут. Он подобен Зухре. Им повержен крылатый Харут. Если речи поклажа для дерзостных станет добычей, Речь унизят они; это всадников низких обычай. Их набеги готовы мой разум разгневанный сжечь! Украшатели речи лишают достоинства речь. Сердца плод, что за душу певец предлагает победный,— Разве это вода, что за пищу вручает нам бедный? Уничтожь, небосвод, этот ряд нам ненужных узлов, Препоясавших пояс! Щадить ли метателей слов? Ты мизинцем ноги развязать каждый узел во власти. Наши руки бессильны. Избавь нас от этой напасти! Те, что ждут серебра, а за золото на смерть пойдут,— Лишь одно серебро, а не золото людям несут. Кто за деньги отдаст то, что светит светлее, чем пламень, За сияющий жемчуг получит лишь тягостный камень. Что еще о «премудрых»? Ну, что мне промолвить о них? Хоть восходят высоко, они ведь пониже других. Тот, носивший парчу, тот, кто шаху казался любезным, Все же в час неизбежный куском подавился железным. [71] Тот, кто был серебром, тот, кто к золоту ртутью не льнул, От железа Санджара — ведь он серебро! — ускользнул. [72] Речью созданный мед отдавать за бесценок не надо, Не приманивай мошек. Для них ли вся эта услада! Не проси. Ведь за верность без просьбы получишь дары. Для молитвы в стихах нужно должной дождаться поры. До поры, как Закон [73] не почтит тебя благостным светом, Не венчайся ты с песней. Смотри же, запомни об этом! Возведет тебя песня на лотос предельных высот, И над царствами мысли высоко тебя вознесет. Коль Закон осенит твою песню высокою сенью, В небесах Близнецы не твоей ли оденутся тенью? Будет имя твое возвеличено. Ведает мир, Что «владеющий ладом в эмирстве речений — эмир». Небосводу не надо к тебе наклоняться. В угоду Светлым звездам твой стих будет блеском сродни небосводу. С головою поникшей ты будь как подобье свечи. Днем холодный всегда, пламенеющим будь ты в ночи. Если мысль разгорится в движенье и жарком и верном, Станет ход колеса, как движение неба, размерным. Без поспешности жаркой свою облюбовывай речь, Чтобы к выбору речи высокое небо привлечь. Если в выборе медлишь и ждешь ты мучительно знанья, Лучший лад обретешь ты: дадутся тебе указанья. Каждый жемчуг на шею ты не надевай, погоди! Лучший жемчуг, быть может, в своей ты отыщешь груди. Взвивший знамя подобное — шар у дневного светила Отобрал, [74] — и луна, с ним играя, свой мяч упустила. Хоть дыханье его не горело, не мчалось оно, То, что создано им, все ж дыханьем горящим полно. В вихре мыслей горя, он похитил — об этом ты ведай — Все созвездья, хоть сам пристыжен будет этой победой. Из крыла Гавриила коня он себе сотворил, И перо-опахало вручил ему сам Исрафил. Пусть посевов твоих злой урон от нашествия минет! Пусть конца этой нити никто у тебя не отнимет! Ведь с инжиром поднос стал ненужным для нас потому, Что все птицы из сада мгновенно слетелись к нему. Прямо в цель попадать мне стрелою певучей привычно. На меня посмотрите. Творенье мое — необычно. Мною келья стихам, как основа их мысли, дана. Дал я песне раздумье. Приемных не знает она. И дервиш и отшельник — мои не прельстительны ль чары? — Устремились ко мне. Не нужны им хырка и зуннары. Я — закрытая роза: она в ожиданье, что вот На ее лепестки ветерок благодатный дохнет. Если речи моей развернется певучая сила — То молва обо мне станет громче трубы Исрафила. Все, что есть, все, что было, мои услыхавши слова, Затрепещет в смятенье от властного их волшебства. Я искусством своим удивлю и смущу чародея, Обману я крылатых, колдующим словом владея. Мне Гянджа — Вавилон, тот, которым погублен Харут. Светлый дух мой — Зухра, та, чьи струны в лазури поют. А Зухра есть Весы, потому-то мне взвешивать надо Речь духовную. В этом от всех заблуждений ограда. В чародействе дозволенном пью я рассветов багрец, Вижу свиток Харута. Я новый Харута писец. Я творю — Низами, — и своих я волшебств не нарушу. Чародейством своим в песнопевца влагаю я душу.

Двух сокровищниц ключ, — достижений великих основа, — // Есть язык искушенных, умеющих взвешивать слово. — Одна сокровищница — поэма Низами, вторая сокровищница — божественные тайны суфиев, изложенные символическим языком. В этом и последующих бейтах содержится намек на такую легенду. В ночь вознесения (см. выше) Мухаммед увидел над небесным престолом закрытое на замок помещение. Он спросил архангела Гавриила, что это. Тот ответил: «Это — сокровищница глубоких смыслов, а языки поэтов — ключи к ней».

Есть два друга у Друга… — Друг— Аллах, два друга— пророки и поэты, несущие людям божественные тайны.

Клювом бренным ее исторгали. — Клюв —рот человека, созданного, по Корану, из праха.

Жарким сердцем горя, на колена чело он положит. — Здесь и далее описана поза мистической медитации — глубокого раздумья, — когда сидящий по-восточному, поджав ноги, склоняет в раздумье голову до самых колен, как бы замыкаясь кольцом.

Он вдевает кольцо даже в ухо твое, небосвод!— То есть человек может подчинить себе, сделать рабом (см. выше) даже небосвод, судьбу.

…куском подавился железным… —то есть ему перерезали горло по приказу шаха.

От железа Саиджара — ведь он серебро! — ускользнул… — то есть тот, кто не унижается ради подачек шаха, может не опасаться и ого гнева, и казни.

До поры, как Закон… —подразумевается шариат.

…шар у дневного светила отобрал… — Образ, взятый из игры в човган. Отобрать шар — значит выиграть, победить. Эти слова стали в языке фарси идиоматическим выражением.

О наступлении ночи и познании сердца [75]

Солнце бросило щит, и щитом черной тени земля Пала на воду неба, прохладу ночную суля. Сердце мира стеснилось. Светило так тяжко дышало. Ниспаданье щита все вокруг с желтым цветом смешало. И спеша войско солнца — его золотые лучи — Над его головою свои обнажило мечи. Если падает бык, хоть он был ожерельем украшен, Все клинки обнажают. Ведь он уже больше не страшен. [76] Месяц — нежный младенец — за ночь ухватился, а та Погремушку мерцаний пред ним подняла неспроста: Ей самой был тревожен сгустившийся мрак, и для мира Не жалела она серебро своего эликсира. И дыханьем Исы стал простор благовонный, земной; Светлой влагой он залил пылание страсти ночной. И смягчились настоем страдания мира больного, И о сумраке страстном он больше не молвил ни слова. Сколько крови он пролил! О, сколько ее он хранил! Он простерся на ложе, и стал он чернее чернил. И сказала судьба, все окинувши взором проворным: «Мир с неверными схож, потому-то и сделался черным!» [77] И мгновение каждое эта ночная пора Лицедейство творила, и кукол мелькала игра. И луна то белела, то в розах подобилась чуду, И Зухры яркий бубен дирхемы разбрасывал всюду.

О наступлении ночи и познании сердца. — Сердце— в терминологии суфиев — вместилище самых высоких помыслов и чувств, той мистической любви, которая делает возможным единение с Аллахом. Вся глава представляет собой сложное символическое описание личных мистических переживаний Низами, до некоторой степени аналогичных вознесению пророка.

Если падает бык, хоть он был ожерельем украшен,// Все клинки обнажают. Ведь он уже больше не страшен. —Согласно средневековому комментарию, Низами сравнивает заходящее солнце с околевающим быком, которого хозяин спешит прирезать, пока он еще не издох, чтобы выпустить кровь. В образах этих первых стихов главы можно видеть отголоски древних иранских мистерий и жертвоприношений Митре — «солнцу-быку».

«Мир с неверными схож, потому-то и сделался черным!» —Согласно мусульманскому представлению, у «неверных» в день Страшного суда лица станут черными.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12-45

Поделиться с друзьями:

Чтение онлайн

КНИГИ

АВТОРЫ

ЖАНРЫ

Деловая литература

Детективы

Детские

Документальная литература

Дом и Семья

Драматургия

Жанр не определен

Компьютеры и Интернет

Любовные романы

Научно-образовательная

Поэзия

Приключения

Проза

Прочее

Религия и эзотерика

Справочная литература

Старинная литература

Техника

Фантастика

Фольклор

Юмор

Пять поэм

Низами Гянджеви

Шрифт: