Чтение онлайн

Теперь и граф в своём негодовании нашёл в себе дар слова.

— Да вы с ума сошли! — вскричал он. — Вы смеётесь надо мной.

— Я смеюсь над вами! Кто вы такой и что вам угодно, господин граф?

Она поднялась с своего места, и в её голосе, который до сего времени звучал так мягко и мелодично, послышались какие-то металлические звуки, как будто сталь ударялась о сталь.

— По какому праву? Когда в Амьене при моём приезде не оказалось свободных комнат, мне уступил свои апартаменты герцог Глостерский, довольствуясь в награду одной моей улыбкой. А вы... вы должны были бы благодарить меня за то, что я дала вам случай сделать что-нибудь для моего комфорта, благодарить меня за то, что я согласилась принять от вас эту услугу. А вы приходите сюда и говорите со мной, как будто вы имеете какие-то права, уж не знаю на что. Правда, я не похожа на ваших так называемых порядочных женщин, которые готовы продавать себя каждый день, если вы будете оплачивать их и позовёте священника для заключения контракта. Я же отдаюсь тогда, когда хочу сама, и тому, кто меня достоин. Ещё недавно мне предлагал свою любовь король Сигизмунд. Он показался слишком незначительным и недостаточно могущественным для моей любви. Неужели вы больше его? Неужели ваше влияние на мировые события больше, чем его, и потому вы осмеливаетесь являться сюда с такими речами?

Она стала опять спокойной. Её грудь едва волновалась, пока она говорила. Но гнев, светившийся в её глазах, ещё чувствовался в голосе и в каждом её жесте.

Никогда в жизни не испытывал граф такого унижения. Его жена отличалась энергичными манерами и резким языком, но никогда он не чувствовал себя в её присутствии так, как чувствовал себя теперь. Он был подавлен. Он понял, что есть вещи, которые были не в его власти, что в жизни есть величие, которое сводит к нулю все общеустановленные правила, и что едва ли следует пренебрегать старыми отмиравшими законами рыцарства.

Он возбудил в ней только гнев и негодование, но какова должна быть эта женщина, если кому-нибудь удастся затронуть её сердце! Правда, она не принадлежала к числу тех, которых мужчины именуют порядочными. Но кто из них порядочен? Увы! Мир был так несовершенен, что граф, не отличавшийся особой чувствительностью, вдруг ощутил в себе тоску. Делать было нечего, приходилось исправлять свой промах!

Его прощание показало его с более выгодной стороны, чем появление.

— Вы правы, — просто сказал он. — Прошу почтительнейше извинения за мою дерзость. Прошу также разрешения поблагодарить вас за то, что вы позволили мне оказать вам услугу.

— Охотно, — сказала она.

Она протянула ему руку, и граф, нагнувшись, слегка прикоснулся губами к её пальцам, низко поклонился и вышел.

Леди Изольда довольно долго стояла неподвижно на своём месте. Её глаза были устремлены на дверь, как будто она видела там что-то необычайное.

Из амбразуры окна вышла её служанка. Она сидела там, скрытая за занавеской.

— Это было великолепно, — сказала она. — Я ждала смешной сцены, но вышло ещё лучше. Миледи, вы само совершенство.

Её госпожа взглянула на неё как-то растерянно.

— Само совершенство! О, Боже мой!

И она залилась слезами.

На улицах доброго города Констанца бушевала буря. Зародилась она далеко, на низменных равнинах Венгрии, и, постепенно захватывая пространство, получила большую силу. Всю ночь неслась она над Австрией и возвышенностями Баварии и к вечеру достигла Констанца. Проснувшиеся утром обыватели, окна которых выходили на озеро, с удивлением смотрели на сердитую красную полосу, разрывавшую облака, которые повисли на восточном горизонте между Линдау и Брегенцом. Видно было, как их тяжёлая гряда колеблется, мало-помалу разрывается и наконец летит по бледному предрассветному небу словно в каком-то безумном бегстве.

Видно было, как затлел было занимавшийся огонёк зари, но пертурбация в воздухе задула его, и он быстро замер. Озеро, закованное в тёмных, мрачных берегах, приобрело какой-то стальной, зловещий цвет. Застигнутые на нём люди крестились и торопливо направлялись к берегу. Время у них ещё было: озеро пока как бы замерло в трепетном безмолвии. Потом вдруг по мелкой ряби его поверхности пронёсся странный, глухой вой, могучее дыхание бури стало вздымать его волны. Через минуту эти волны превратились в белую, клубящуюся массу, с бешенством несущуюся на город, пока набережная не преградила ей путь. Завывая и беснуясь, проносилась буря через гребни водорезов, яростно обдавая их пеной. Брызги долетали до самых окон городских домов, и волны, перепрыгивая через парапет набережной, заливали улицы.

Волны обмывали их с такой яростью, как будто хотели очистить их от веками накопившейся на них грязи. Буря ворвалась в комнату, где хранились акты собора, сорвав с петель ветхую, изъеденную червями раму, стёкла которой со звоном разлетелись во все стороны. Кто-то из коридора хотел войти в комнату, чтобы не дать разлететься драгоценным документам, но буря с такой силой ударила его в лицо дверью, что он почти без чувств упал на землю. Она сорвала все обложки от соборных актов и могучим свежим дыханием носилась над этими столь ревниво охраняемыми документами, носилась грозно и триумфально, как будто она имела власть смести эти свидетельства заблуждений, эгоизма и темноты. Увы! Этого она не могла сделать: слишком много было всего этого. Чернила давно высохли, а пергамент был прочен. Но она сделала всё, что могла: она подняла пыль в самых сокровенных углах, где она так давно лежала толстым слоем, и сбросила на пол не мало книг, недостойных лежать на столах. Не имея сил сделать ещё что-нибудь, она с воем носилась вокруг здания, срывая с крыши и в бессильном гневе бросая на улицу черепицу, от которой случайные прохожие должны были искать убежища.

И среди этого рёва бури в вышине слышны были громкие и ясные, словно боевой рожок, крики ласточек. Несмотря на ужасы, творившиеся в воздухе, они не улетали. Сильна была буря, но ещё сильнее было влечение, приведшее их сюда издалека. Не боясь яростной пертурбации в небесах, они смело носились между борющимися облаками и садились на башни.

Несмотря на то что окно присутственной комнаты городского секретаря было заперто крепко, воздух и здесь предвещал бурю. В комнате было тепло, чувствовалось, что вчера здесь горел камин. Но два человека, стоявшие около него, решительно не обращали внимание на то, холодно в комнате или тепло. Приближение весны касалось их очень мало.

Перед секретарём стоял рассыльный совета — тот самый, который, желая избавить себя от лишних хлопот, или по каким-нибудь другим причинам, передал поручение совета не секретарю, а его матери.

— Другой раз не буду, ваша милость. Ваша матушка думала, что вы не желаете, чтобы вас беспокоили...

— Нехорошо, мастер Гейнрих, — строго прервал его секретарь. — Это уже в третий раз. Когда-нибудь дело кончится плохо. Бумаги совета должны передаваться тому, кому они адресованы, а не другим. Это я вам уже не раз говорил.

— Я знаю, ваша милость. Но на этот раз...

— Если вы не можете помнить, что вы должны делать, то вы не годитесь для вашей службы.

— Это правда, ваша милость. Но я этого и не забываю. Позвольте вам сказать всё по правде, ваша милость.

Рассыльный замолчал.

— Ну, — холодно промолвил секретарь.

Рассыльный уже раскаивался в своих словах, но было уже поздно и приходилось продолжать.

— Ваша матушка дала мне зильбергрош, чтобы узнать, в чём дело. Деньги мне были очень нужны, кроме того, я думал, что это всё равно...

Секретарь давно уже подозревал это.

— Стало быть, вы позволяли себе брать взятки, когда вас посылали по служебному поручению. И вы считаете, что тут есть какое-нибудь извинение!?

— Я не то, чтобы забыл обо всём этом. Но уж слишком сильно было искушение. Да и дело было вовсе не важное...

— Хорошие могут произойти вещи, если вы будете исполнять приказания, как вам заблагорассудится! Довольно! Этого совершенно достаточно для того, чтобы уволить вас.

Мне очень жаль, что вам придётся пострадать, но иногда временные лишения исправляют людей.