Чтение онлайн

— Ян ван Тилен и его приятели — это ещё не весь город.

— Но в нём немало таких, которые похожи на них, может быть, таких большинство. Иначе как могло бы сложиться такое положение? Армия, во главе которой герцог Альба выехал пять лет тому назад в Брюссель, не превышала двадцати тысяч. Я знаю это потому, что мой отряд входил в неё. А здесь, в Нидерландах, по крайней мере миллион людей, способных носить оружие.

Мои слова были жестоки, но верны. Казалось, она чувствовала это и сама. Её щёки покраснели ещё больше.

— Да, Полмиллиона людей, не обученных военному делу, — возразила она. — А для вас война — профессия. Сравнение ваше неверно.

— Не все из них не обучены военному делу. А если и так, то пусть они выучатся этому делу сами, — безжалостно продолжал я. — Кроме того, они могут иметь сколько угодно солдат из-за Рейна, стоит только раскошелиться.

— Не можете же вы требовать, чтобы мы в одно и то же время соблюдали мир и готовились к войне, — возразила она, стараясь победить меня своими доводами. — Нельзя рассчитывать, чтобы всякий благоразумный хозяин рисковал всем своим имуществом из-за безумного предприятия. Вы же сами удивлялись вчера зажиточности Голландии.

— Это верно. Но если зажиточность заставляет народ вести себя подобным образом, то я предпочитаю держаться испанских воззрений, в силу которых торговля не пользуется у нас большим почётом и ни одному дворянину не позволяется заниматься этим презренным делом.

— Мой отец также занимается этим презренным делом, как вы изволили выразиться, — гордо возразила она.

— Да, сеньорита. Но он такой же благовоспитанный человек, как и всякий дворянин. В его жилах течёт благородная испанская кровь, не забывайте — испанская, — точно так же, как и в вас.

— Я хотела бы, чтобы во мне её вовсе не было! — страстно воскликнула она. — Я ненавижу самое название Испании, которая внесла нищету и разорение в наши дома, сделала из нашей страны огромную бойню, посылая на виселицу и на эшафот людей, вся вина которых только в том, что они решаются молиться Богу по-своему.

— Странный разговор вы ведёте с губернатором короля Филиппа, сеньорита.

В это время мы уже подошли к её дому. Бесстрашно глядя на меня, она остановилась на пороге.

— Вы можете сжечь меня за это, если это доставит вам удовольствие. Наша жизнь в ваших руках, как вы сказали. Я не возьму своих слов назад из страха перед смертью или вами.

— Не думаю, чтобы ваши последние слова были верны, — спокойно промолвил я.

— Не знаю, — перебила она меня таким же сухим тоном. — Время покажет. Если они не оправдаются, то прошу извинения. Но мы уже подошли к дому. Благодарю вас за то, что проводили меня, сеньор.

— Это я должен благодарить вас. Моё почтение господину ван дер Веерену холодно отвечал я.

— Не окажете ли честь пожаловать к нам на обед? Уже около двенадцати часов.

Голос её изменился. Может быть, она раскаивалась в том, что не сдержалась в своём возбуждении. Я отклонил приглашение:

— Благодарю вас, я не могу. Меня, вероятно, задержат в городском доме.

По дороге к городскому дому я сам удивлялся своему терпению. Здесь, в этом городе, где я обречён властью казнить и миловать, эта девушка решается отнестись к моей власти с презрением, а к смерти с насмешкой. Как будто она для неё недосягаема. Ведь если б я только захотел, я мог бы наделать таких дел, что сама смерть показалась бы милосердием. На нашем фамильном гербе тигр, и подкупить его нельзя. Нельзя его тронуть и мольбами, когда он запустит когти в свою добычу.

Прогулка охладила меня, и мне самому стало смешно при мысли о том, что я так много уделяю ей внимания. Я пренебрежительно пожал плечами. Уж, конечно, не с дамскими настроениями будут сообразовываться мои действия.

Я не совсем ещё успокоился, когда подошёл к высокому готическому зданию, в котором, очевидно, делалась история этого города. Но какие маленькие решения принимались здесь.

В «комнате принца», названной в честь принца Оранского, к владениям которого принадлежал прежде этот город, я нашёл дона Рюнца де Пертенья. Он сидел в уединении на чём-то вроде трона и еле сдерживал зевоту, когда я вошёл. По-видимому, пост вице-короля в Гертруденберге оказался не из весёлых. Правда, сливки вчера снял я, и дону Рюнцу осталось немного.

Он встал и сделал мне краткий доклад. Все пустяки и ничего серьёзного.

— Сегодня утром судили капитана Родригеца, — сказал он под конец.

— А какой приговор вынес суд?

— При том обороте, какой вы дали этому делу, другого приговора быть не могло, как смертная казнь. Бумага лежит здесь в ожидании вашей подписи.

— Отлично. Дайте мне перо и чернила, и я её подпишу. Вот. Покончите со всем этим сегодня после обеда где-нибудь за городскими воротами. Добрые горожане не должны ничего видеть.

— Я тоже так думаю. Здесь есть подходящее для этого место — там, где река делает поворот. Вчера я случайно был там, осматривая местоположение города.

— Отлично. Поручаю это дело вам. Это наделает вам хлопот. Да и тут вам, кажется, нет особого удовольствия сидеть.

— Почему же, дон Хаим?

— Судя по выражению вашего лица, которое я видел, когда вошёл сюда.

— Да, конечно, ведь подвиг-то совершили вы. Не я, а вы спасли эту даму от эшафота, — сухо заметил дон Рюнц. — Караиба! Что это за прелесть! Как я завидую вам.

— Что вы хотели этим сказать? — спросил я сердито.

— Эта дама не захочет остаться неблагодарной! Никто не поверит, что вы решились так открыто бросить вызов святой церкви, да ещё в царствование короля Филиппа, и даже рискнуть своей жизнью, не рассчитывая на кое-что.

— И вы также, дон Рюнц? А что если я действительно ни на что не рассчитывал?

— Тогда это было бы чересчур глупо, извините за выражение. Это было смелым делом и ловким ударом, но я боюсь, что когда-нибудь вы за это дорого поплатитесь. И было бы странно, если б вы, холодная расчётливость которого действует даже на герцога Альбу, отказались бы вдруг от требований своей натуры.

— Итак, вы также не считаете меня способным совершить благородное дело ради него самого?

— Ну, благородные дела такого рода нейдут к нашему положению и к такому времени. И, конечно, она испытала бы лучшую жизнь, пользуясь вашей мимолётной страстью, чем выйдя замуж за какого-нибудь голландского чурбана и народив ему дюжину таких же чурбанов, как и он сам.

— А если она всё-таки любит не меня, а этого чурбана?

— Это невозможно, если она умеет выбирать. Вы сами этому не верите, дон Хаим.