Пятидесятилетний дядюшка, или Странная болезнь
Шрифт:
ГОРСКИЙ. Коли назвался груздем – полезай в кузов. Молодому человеку стыдно трусить.
БРАЖКИН. Ну что, Платон Васильевич, побывали и в Петербурге и в Москве?
ХВАТОВ. В Петербурге не были, а в Москве были-с. Большой город – церквей очень много.
ХВАТОВА. Как же, батюшка Федор Кузмич, вчера целый вечер рассказывал всё об Иване Великом да о Сухаревой башне…
ХВАТОВ. Большой-с монумент! А царь-пушка-то чай, из нее и стрелять-то нельзя-с. А хорошо, кабы тарарахнули хоть разок, чай, стеклы бы повыбило…
ГОРСКИЙ. Ну что, Платон Васильевич, охотники у вас в полку повеселиться? Мы такие были плясуны, что носом чуяли, где бал и много барышень.
ХВАТОВ. Как же-с, Николай Матвеич, господа офицеры у нас – преобразованные-с. Во всем полку нет ни одного, чтобы не умел мазурки и французского кадреля, окроме вальсов, экосецов, польских и матрадуров. Вот уж на что я – и то разом выучился. Не хотелось тоже от других отстать. Вообще общество у нас прекрасное. Играют и в банчик; капельки мимо рта наш брат офицер не проронит, а уж зато, коли где у помещика бал или вечеринка, – мы из первых там. Почитать тоже любим. У нас, в полку, и «Библиотека» получается. Очень хороший журнал – сам Смирдин печатает-с, а Брамбеус иногди такие пули отливает, что так вот и катаемся со смеху – животы надорвем. Особенно хороши повести – так всё экивоки-с, да такие, что как иной вспомнит свои проказы, так только усы покручивает да ухмыляется, злодей…
АННА ВАСИЛЬЕВНА. Ах, братец, а какие стихи вам в «Библиотеке» больше нравятся?
ХВАТОВ. Да все хороши, сестрица: ведь Брамбеус сам поправляет!
АННА ВАСИЛЬЕВНА. Ах, я больше всего люблю господина Тимофеева – вот, Катерина Петровна, не помните ли вы – как бишь они начинаются – «Скучно, дядя» – так, кажется. А мистерии его – какие страшные – всё о преставлении света…
ХВАТОВ. Да, господин Тимофеев – поэт важный – пишет с большим чувством – лучше Пушкина.
ГОРСКИЙ. Ну, Платон Васильевич, потише, потише, а то как раз беду наживешь: Катенька у меня – горой за Пушкина, а коли Лизанька присоединится к ней – так не рад будешь, что и сказал…
ХВАТОВ. Ах – извините-с – я, право, не знал-с… А, впрочем, ведь всё равно-с всё аллегорики-с, то есть, не правда, а выдумано-с… {25}
Явление IX
Входит Иван.
ИВАН. Батюшка барин Николай Матвеевич, на стол готово-с – и кушанье подано-с… (Уходит).
25
Далее в Р зачеркнуто простым карандашом:
КАТЕНЬКА. А в самом деле, дяденька, у меня сейчас был прежаркий спор с Алексеем Степановичем насчет Пушкина. Мы с Владимиром Дмитриевичем гуляли в роще и встретили наших гостей за деревнею. А у меня были в руках поэмы Пушкина – мы читали «Полтаву». Алексей Степанович, узнавши об этом, и заспорил со мною – стал доказывать, что любовь Мазепы к Марии и Марии к Мазепе – неестественна, натяжна…
Коркин. Я и теперь готов спорить с вами, Катерина Петровна. Старик влюбляется в молоденькую девушку, а молодая прекрасная девушка отвергает всех своих обожателей и влюбляется в старика, седого, мрачного – на что это похоже?..
КАТЕНЬКА. На что вам угодно – только Пушкину я верю больше, чем вам.
ГОРСКИЙ. В самом деле – натянуто. Где это видано? Как ты думаешь, Лизанька?
ЛИЗАНЬКА. Не знаю, дяденька…
КАТЕНЬКА. Помилуйте, дяденька, – чего не может быть! А Отелло-то, что мы вам читали с французского? Впрочем, вы и тогда спорили.
ГОРСКИЙ. Как мне не спорить с вами: вы знаете жизнь и людей по книгам, а я по опыту.
КАТЕНЬКА. Но послушайте – как это хорошо описано Пушкина – я помню наизусть:
Не только первый пух ланит
Да русы кудри молодые, —
Порой и старца строгий вид,
Рубцы чела, власы седые
В воображенье красоты
Влагают страстные мечты.
Нет, дяденька, лучше не спорьте. Да всего лучше – попробуйте в меня влюбиться – и увидите, что я вас буду любить еще больше, чем Мария Мазепу. Седые волосы! Да знаете ли вы, как прекрасны седые волосы любимого человека!..
ГОРСКИЙ. Эх, матушка, да волос у меня мало (стучит себя по лысине – все хохочут, особенно Хватова и Хватов). Ну да вам, женщинам, еще не мудрено сходить с ума, – ведь вы помешаны на прихотях и капризах; но мужчина, особенно под старость – что за вздор!
КАТЕНЬКА. А послушайте, что говорит Пушкин:
Мгновенно сердце молодое
Горит и гаснет.
В нем любовь
Проходит и приходит вновь,
В нем чувство каждый день иное:
Не столь послушно, не слегка,
Не столь мгновенными страстями
Пылает сердце старика,
Окаменелое годами.
Упорно, медленно оно
В огне страстей раскалено;
Но поздний жар уж не остынет
И с жизнью лишь его покинет.
Что дяденька?
ГОРСКИЙ. Да оно прекрасно сказано – что и говорить! Я сам без ума люблю Пушкина. Иной раз и досадно на него – уверяет в том, чему поверить нельзя, несообразности такие, что из рук вон, а как станут читать – и досадно на себя – а веришь… Лизанька, друг мой, что с тобою?
ЛИЗАНЬКА (тихо). Ничего, дяденька, ничего… так… голова немного… (Уходит – Горский и Катенька за ней).
Хватовы, Коркин и Бражкин.
ХВАТОВА. Да о чем спор – ничего не пойму! Старик влюбился в молоденькую, а молоденькая влюбилась в старика – эка невидаль! Нашли о чем спорить! То ли еще бывает на белом свете – ведь говорится же пословица: «Полюбится сатана лучше ясного сокола».
КОРКИН. Так, тетушка, – да это исключение. Ведь родятся же люди с одним глазом во лбу – зато их уродами и называют.
ХВАТОВА. И, батюшка, чего не бывает, только это не спроста – привораживают.
БРАЖКИН. Правда ваша, Матрена Карповна, сущая правда. Вот у меня на мельнице был мельник…
Те же и Горский.
ГОРСКИЙ. Я было испугался – да ничего.
ГОРСКИЙ. Ну, гости мои дорогие, хлеба-соли покушать прошу покорно. Пойдем-ко, Матрена Карповна, – ты у меня похозяйничаешь. {26}
БРАЖКИН. Да… я чувствую большой аппетит… а после обеда всхрапну немножко… а как встану, так не забудьте же, Матрена Карповна, – в мушку… (Все уходят).
Действие третье
Явление I
Горский и Хватова.
26
Далее в Р зачеркнуто:
XВАТОВА. А что? Разве что с Лизаветой Петровной?..
ГОРСКИЙ. Ничего, ничего, так, голова немножко закружилась да прошла – понюхала спирту – теперь веселехонька и к столу выйдет. Ну – милости прошу…
ХВАТОВА. Да, да, Николай Матвеич – что и говорить – надо деток пристроить. Это пуще всего. Мне, бедной, горемычной вдове, немного надо: благодаря бога и добрых людей, я сыта по горло, а теплый уголок еще от мужа-покойника достался. Я же всем умею услужить и угодить: там похозяйничаю, тут пошью, здесь свадебку сложу – а мне всё спасибо да спасибо. Куда ни приеду, везде как к себе домой – как к родным, право – всем до меня нужда. Теперь только одна забота – деток пристроить.
ГОРСКИЙ. Ну, да ведь в отставку выйти – не большая мудрость, а в становые попасть – не бог знает что. По мне – что могу – всё сделаю. {27}
27
Далее в Р зачеркнуто:
XВАТОВА. Да я и не сумневаюсь, Николай Матвеич: вы всегда были покровителем нашего семейства.
ГОРСКИЙ. Ну вот – опять понесла свое! Перестань врать, Матрена Карповна, а то, право, уйду и слушать не буду.
ХВАТОВА. И – батюшка, сердит больно! Нет, мне рта не заткнешь, коль дело пошло на благодарность! Я ведь не свинья какая, чтобы не чувствовать.
ГОРСКИЙ. Да о чем ты хлопочешь-то – о деле-то – скорее.
ХВАТОВА. Зачем приехал к вам Федор Кузмич?
ГОРСКИЙ. Как зачем? Разве ты в первый раз видишь его у меня в доме?
ХВАТОВА. Я знаю, что вы – старые знакомые, да я кое-что слышала…
ГОРСКИЙ. Правду сказать, Матрена Карповна, – поделом тебя бранят, что ты любишь всё слышать да потом болтать.
ХВАТОВА. И, батюшка, вот уж ты тотчас и в гору пошел! Что ж такое? – Слухом земля полнится, да он же сам уж давно проговаривал мне об этом…
Горский… А хоть бы и так – что ж тут особенного? Дело обыкновенное.
ХВАТОВА. То-то, то-то, Николай Матвеич! Суженого конем не объедешь. Конечно, человек-от он хороший и с со стоянием, да уж стар – вдовец – да к тому же и дети есть. Я давеча, глядя на Лизавету Петровну, чуть не заплакали Сидит, моя голубушка, и слова не молвит, а уж такая печальная…
ГОРСКИЙ. Да что ты, чорт возьми! или с ума сошла? С чего ты взяла, что Лизанька пойдет, а я отдам ее за этого урода?
ХВАТОВА. А! так вы не согласны! Я сама тоже думала и всем говорила: «Что вы! захочет ли Николай Матвеич погубить девушку? Конечно, родня дальняя, да ведь он их любит пуще дочерей. У них же есть и достаточек – так можно при искать женишков и получше. Всё уж хоть небогатый, да по крайней мере был бы молодой человек»…
ГОРСКИЙ. Как же – вот тотчас и отдам за то, что молод!.. Уж не хочешь ли посватать – ты ведь исстари свахой слывешь…
ХВАТОВА. А что ж? попытка не пытка – спрос не беда. Голенький ох, а за голеньким бог. А хотела бы я поклониться тебе, Николай Матвеич. Что же в девках-то засиживаться ведь уж ей двадцать лет…
ГОРСКИЙ. Считала бы ты лучше годы своей дочери чай, уже давно под тридцать…
ХВАТОВА (плачет). И – батюшка! дело сиротское, бедное… может, и век в девках просидит…
ГОРСКИЙ. Ну, ну, добро – полно плакать-то. Мне некогда – скажи, что надо.
ХВАТОВА. Батюшка Николай Матвеич, осчастливь бедную вдову и сирот… будь им отцом родным… Платошеньку надо женить – он сирота и она сиротка – так за их сиротство, может, бог и даст им счастие…
ГОРСКИЙ. Э, Матрена Карповна – не туда поехала!
ХВАТОВА. Конечно, батюшка, куда же нам – мы люди бедные, а у них есть достаточек…
ГОРСКИЙ. Не то, всё не то – то есть не с той стороны заехала. Знаешь – я ведь неволить не буду, а согласись она – я рад.
ХВАТОВА. Да, да! что и говорить, батюшка Николай Матвеич…
ГОРСКИЙ. Да ведь они еще друг друга не знают?..
ХВАТОВА. Свыкнутся, Николай Матвеич, свыкнутся – а там бог даст и лад и совет…
ГОРСКИЙ. Ну, там как знаешь – хлопочи сама – тебе не привыкать-стать к этому, а мое дело – сторона.
ХВАТОВА. Ну, так вот я только об этом-то и хотела ним сказать…
ГОРСКИЙ. Ну, хорошо, хорошо – там посмотрим… (Уходит).
Явление II