Чтение онлайн

Однажды, когда я был в Киеве в командировке, к бабушке в квартиру дяди Миши пришли обе дочки Вили. Я спросил их, считают ли они себя еврейками. Обе обиделись и дружно понесли ахинею: «нет, не считаем, и к картавившей от старости (а не от еврейства) бабушке мы приходим исключительно в память о своём папе, который, как мы уверены, никогда не был евреем, так как он был облысевшим блондином с серыми глазами, то есть совсем не похожим на еврея». Мне стало ясно, что эти девочки потеряны для еврейства и считают слово «еврей» если не ругательством, то уж точно чем-то обидным.

Моя и Вилина бабушка, Дина, а также дядя Миша, Виля и его младшая сестра Лида уродились с очень светлыми волосами и с серыми глазами, мелкими и правильными чертами лица и округлыми физиономиями. Однако моя мама, её сестра Тоня и средняя дочь дяди Миши Наташа родились темными шатенками с карими глазами и специфическим еврейским обликом как у дедушки Нафталия. Этот облик передался и мне, и моей дочери Августине, и её сыну Фиме (Хаиму), который был назван в честь его прадедушки, Ефима Лазаревича (Хаима Лейзера), у которого были темно-русые волосы и серые глаза, как и у моей жены, чистокровной еврейской блондинки Зины, урождённой Михельсон. Вот такие забавные генетические штуки.

Скромная девушка Наташа Лещинер с её еврейской внешностью долго не могла выйти замуж. Когда ей было уже 35 лет, её увидел на Киевской трамвайной остановке и сразу полюбил смешной и добрый человек Женя, который был старше её на 20 лет и всегда мечтал о женитьбе на еврейке. Он жил в Ленинграде вместе со своей, говорившей с ним на идиш, мамой в большой коммунальной квартире. Женя был главным редактором многотиражной газеты на каком-то большом заводе, и уже 20 лет писал поэму о Сталине. Во время войны в эвакуации он потерялся от мамы, и его в прифронтовой полосе подобрал командир военных лётчиков. Тот попросил маленького и картавого еврейчика пойти в тыл к немцам и вывести через линию фронта свою жену и двух детей, которым грозил расстрел, как членам семьи коммуниста. Поразительно, но Женя через полгода блужданий среди украинских полицаев и немецких фашистов привёл (через линию фронта) эту украинскую семью прямо к их мужу и отцу.

Командир стал генералом, неофициально усыновил Женю и помог ему вместе с планом поэмы о Сталине поступить на факультет журналистики Ленинградского университета, куда евреев не принимали. Имея тот же план и готовую первую главу поэмы на трёх страницах, генерал помог Жене с принятием в секцию поэтов при Ленинградском отделении Союза Советских Писателей, а затем помог получить должность главного редактора заводской газеты «многотиражки». Там Женя и работал за 140 рублей в месяц до самой смерти в 70 лет. Он так и не закончил поэму, но помог Наташе родить сына Мишу. Миша стал инженером-строителем и женился на русской девушке, которая родила ему двух детей и сразу же побеспокоилась, чтобы окрестить Мишу и записать детей русскими.

Младшая дочь дяди Миши Лида от своего женатого друга врача-еврея Жени родила дочь Женю и уехала в Германию. С маминой фамилией Лещинер, прекрасным немецким языком и блондинистой внешностью Женя представляется своим немецким друзьям как немка из России.

Младшая сестра моей мамы, Тоня, как и дядя, Миша, не очень интересовалась учёбой. Тоня простудилась и умерла вскоре после войны, оставив 17-ти летнего сына Петю, который взял себе фамилию маминого последнего гражданского мужа, Ермаков. Петя, как и Виля, унаследовал физические способности моего дедушки Нафтали. Он стал чемпионом Украины по боксу в наилегчайшем весе, после чего кого-то случайно покалечил в массовой драке, за что попал на пять лет в тюремный лагерь. Без специальности и с судимостью его никуда потом не принимали на работу. В 60-х годах он приезжал к нам в Москву и выглядел как грязный бродяга. Петя жил у нас по два-три месяца в нормальных условиях. Ему отдавали часть моей одежды.

Петя был большой фантазёр и врунишка, но не вор и не аферист, хотя что-то в нём было уголовное и «лагерное». Когда мы вместе ходили на футбольные матчи, милиционеры почему-то по два – три раза по дороге на стадион и обратно выхватывали Петю из толпы болельщиков и отпускали, только когда я говорил, что это мой двоюродный брат из Киева. При этом ни у меня, ни у него, ни разу даже не спрашивали паспорт.

Потом Петя женился на украинской чемпионке по толканию ядра. Вскоре он написал, что его жена выше его на целую голову и шире в три раза. Поэтому жена и такая же могучая тёща, как это водится в простых русских и украинских семьях, сильно бьют его, чемпиона Украины по боксу, когда они вместе сильно выпьют. Тогда же они зовут его жидовской мордой, но потом извиняются и все опять немного выпивают «за мир». А ещё через несколько лет я узнал, что Петя стал шофёром, его жена родила ему пятерых детей, и он просил Вилю передать другим своим еврейским родственникам, чтобы с ним не связывались, поскольку он законный Ермаков по отцу, а семья его жены евреев не любит. End of the Jewish story.

Таким образом, вырисовывается грустная и типичная демографическая картина советских евреев. Из семейных корней генеалогического дерева моих еврейских папы и мамы через два поколения евреями считают себя, уже живя в США, только я, моя жена Зина, урождённая Михельсон, наша дочь Августина и мой внук Хаим-Джефри Геллер, который прошёл бармицву в 2014-м году. На нашем родословном дереве советских евреев осталась только одна тонкая веточка, и она теперь в Америке.

После 1945 года советские евреи разделились на три части или подкласса. Первая часть состояла из успевших эвакуироваться евреев Молдавии, Западной Украины, Белоруссии и республик Прибалтики, которые СССР захватили перед самой войной. Эти евреи продолжали быть ремесленниками, став лучшими парикмахерами, портными и сапожниками. То же относится и ко многим Бухарским и Кавказским евреям. Многие из этих евреев оставались более или менее верны иудаизму.

Вторую часть составили те предприимчивые евреи, которые стали торговыми работниками и снабженцами, обеспечивая официальный и теневой кругооборот материалов, товаров и услуг громадной страны.

Третья часть советских евреев получила высшее образование, создав подкласс еврейских интеллигентов, который пополнялся детьми евреев ремесленников и снабженцев.

В 20-е годы дети еврейской бедноты с энтузиазмом и почти поголовно вступали в комсомол, а потом в ВКП(б). Те из них, кому учёба не очень давалась, становились добросовестными и честными руководителями среднего звена или армейскими офицерами, которые, в отличие от лиц коренной национальности, не пили и не воровали всё подряд. Представителями таких евреев были мой дядя Миша и переехавший после войны в Ригу муж тёти Раи – дядя Лёня. Их семьи были вполне обеспечены и, пользуясь сегодняшней терминологией, эти советские чиновники принадлежали к среднему классу СССР. К ним примыкали такие люди, как поселившийся в той же Риге муж родной сестры тёти Раи и моей тети Маи, Гриша. Он был представитель так называемой творческой интеллигенции, поскольку окончил Киевскую консерваторию. А ещё он окончил курсы бухгалтеров. Поэтому он днём работал бухгалтером одного из рижских ресторанов, а вечером – там же за полставки исполнял на пианино музыку из оперетт и аккомпанировал певичкам.

В отличие от воевавшего дяди Миши, дядя Лёня на фронт не призывался, поскольку у него была отрублена часть ступни. Он это сделал сам в 20-е годы, чтобы не идти с комсомольским отрядом по деревням, расстреливая крестьян, которые прятали зерно. Крестьян ему жалко не было, и он был во всём согласен с линией партии. Просто он правильно предвидел, что весь отряд комсомольцев-евреев однажды ночью крестьяне перебьют и покидают все тела в колодец.

А у дяди Гриши (мужа тёти Маи) была такая сильная близорукость, что его на фронт не взяли, и он чуть не умер от голода и цинги, служа в военной охране тылового аэродрома.

Беспартийный дядя Моня стал в Ленинграде профессором и одним из самых известных в мире специалистов в области детской урологии. Он занимал с женой Лидой, сыном Сашей и прислугой Тимофеевной, которая называлась домашней работницей, пятикомнатную квартиру бывшего статского советника, т. е. царского генерала. В периоды, когда дядя Моня вёл на дому приём больных, у них жила в качестве ассистентки и медсестры одна из непоступивших в медвуз девиц. Через какое-то время строгая Тимофеевна докладывала тёте Лиде, что либо дядя Моня, либо Саша, либо оба по очереди совокупляются с этой девицей. Её увольняли, происходил скандал, и в приёме больных и в поступлении хороших денег наступал перерыв.