Чтение онлайн

Дружила Татьяна Борисовна с Фрау Фауст, пожилой барышней неопределенных лет, которая все время жаловалась на скуку и была замужем за каким-то несуразным мужичонкой, которого она похоже забыла вытащить из чемодана при переезде в Заиндень, он так и прижился в отдельном флигелечке ее дома, начесывал по субботам усы и шел в гости к огородницам, солившим огурцы и капусту. Иногда он встречался там с Клавдией, с которой у них доходило чуть не до драк, поскольку каждый хотел выглядеть более несчастным, а пальму первенства никто отдавать не хотел. Но чаще, к его удовольствию, вечера проходили без Клавдии, а с дальнего двора, который совсем уже смотрел окнами в Тот Бор, приходил на субботний чай сосед Василий – тот самый бывший то ли мэр, то ли губернатор, то ли депутат государственной думы – который отказывался даже от дежурства в Домине, а уж тем более отверг предложение занять ее навсегда и управлять, поскольку у него опыт. «У меня капуста!» – сказал он и даже, говорят, бросил трубку телефона на рычаг, это было так давно, что у телефонов еще были рычаги, провода и колесико для набора номера. Капусту он поставлял огородницам, сотрудничество их процветало и порой даже дамы наряжались в блузы с камеями, отскребали черные ногти и пятки и пели под караоке романсы, стреляя глазами то в Василия, то в Фаустова мужа. Василий от этого быстро уходил огородами, Фаустов муж пышнел усами и ел все больше пирогов, свечи воняли дешевым парафином и оплывали, в окно струился запах компоста, романтика была растворена в воздухе.

Самая громкая из огородниц – Тетушка Кабачок, крепкая, грудастая, с кулаками, которые отлично справлялись и с вилами, и с засолкой капусты, когда-то давно была помолвлена с тихим парнем, жившим по соседству в ее деревне, но надо же было так случиться, что у парня в тот год отлично удались кабачки, а тетушка, которая тогда была еще не тетушкой, конечно, но уже очень хозяйственной особой, испытывала острую нехватку кабачков для закрутки икры на зиму. Свои уже все были перемолоты, а соседские радовали глаз перспективой. Рассудив, что помолвка – практически одна семья, тетушка Кабачок перелезла через забор и набрала полный подол вожделенных плодов. В тот самый миг, когда кабачки уже были переправлены на ее сторону, а сама она болталась на заборе самой аппетитной своей частью обратясь к дому суженого, суженый выглянул в окно и увидел лютое непотребство. Будучи человеком хозяйственным и скаредным, он искренне считал, что помолвка помолвкой, а кабачки – врозь. Он выскочил в огород, хватанул на бегу крапивы и горячо приложился к данному ему судьбой заду. Попранная невинность была возмущена и уже рухнув на свою сторону, из пожухлой ботвы, тетушка расторгла помолвку, голося на весь околоток, что лучше быть женой кабачка, чем такой жадобы и абьюзера. На абьюзера парень разозлился окончательно, вернул тетушке данное ею слово, а себе предложенные ей руку и сердце и твердо ступая пятками по пыльной траве, удалился в задний сад горевать под дулей. Вслед ему полетели кабачки раздора и тетушкино победное улюлюканье. При таких обстоятельствах и явилась миру тетушка Кабачок. Когда, уже спустя много лет, она прибыла в Заиндень, имя так приноровилось к ней, что ничего другого не оставалось, как вписать в домовую, а потом уж и в городовую книгу «тетушка Кабачок». Две ее приятельницы, прибывшие каждая в свое время, возможно и имели какие-нибудь обыкновенные имена, но вскоре стали Тыковкой и Топинамбуром: одна была маленькая и звонкая, вторая длинная и сухая до шелеста, целыми днями возились они на своих грядах, приятельствовали с Василием и Фаустовым мужем, иногда по вечерам пили настойки и тогда пели и танцевали, но большей частью выращивали, удобряли, консервировали, вкусно угощали, просто жалели, сурово одергивали и не горевали.

Из окон мезонина Фрау Фауст был виден небольшой домик двух женщин, живших уединенно, без особого общения, без времени и пространства. Одна из них была дочерью, вторая матерью, но какая кем уже сказать было невозможно, так перемешало время все их годы и события. Они жили в каком-то коротком промежутке между вчера и завтра, как две птички на жердочке, повернутые каждая в свою сторону: одна накрепко застряла в том, что было давно и ей чудилось, что она маленькая девочка или молодая девушка в самом начале еще не прожитой жизни, вторая старательно складывала в эту непрожитую жизнь все, что могло бы пригодиться и сегодня, но, сегодня было слишком маленьким, а завтра таким безграничным, что хотелось обустроить его хорошенько. В непрожитой жизни первой в завтра было ничего не понятно, оно лишь таинственно и радостно звало, в завтра второй все было добротно: здесь были и прогулки под луной с любимым, и неторопливые беседы с подругами, и цветочный сад, и веселая собака, и красивое платье. Все это когда-то было отложено, припрятано до лучших времен. Времена шли, они были то лучше, то хуже, но в сегодняшнем дне ничего не менялось: две женщины жили на пороге завтра, одна по забывчивости, вторая по привычке.

Иногда к ним приходил со стороны Бора Серега – рыбак и охотник, который приносил диковинные гостинцы: то золотую рыбку, то колонка-игрунчика, то ежика, то ящерку. Каждый ноябрь он приносил большой мешок мяса и рыбы и они втроем долго лепили и морозили пельмени. Когда-то Серега приходил «с прицелом», потом прицел сбился, кураж ушел, осталась привычка приходить иногда и заготавливать все впрок, на завтра. Этим маленьким домиком с двумя женщинами-птичками и заканчивалась Левая улица, дальше уже была околица, луг и неизвестность. Где-то в неизвестности было затеряно старое кладбище, но на него уже давно не ходили: в Заиндене последняя смерть была лет пятнадцать назад, когда умер старый Ефим, поперхнувшись водой из Чаши Сией.

Надо сказать, что было еще: чуть в стороне у мельницы стояли непокоевы хоромы. В старые времена здесь была общинная палата, где собирались по праздникам и подумать, но Заиндень рос, места на общий сбор требовалось меньше и Хоромы, постояв какое-то время сиротливым памятником, вдруг пару лет назад впустили по разрешению Бороды в себя пришлое племя геймеров. Племя назвало хоромы коливингом с коворкингом и целыми днями сидело, уставившись в свои компьютеры, лишь летом по вечерам выходя на мощеный дворик пожечь костер и поболтать. Холостое сжигание дров в Заиндене не приветствовали, огородницы даже ходили в этот коливинг с предсказаниями ядерной зимы, на что им были продемонстрированы солнечные батареи, какие-то энергосберегатели, экотехнологии, из которых тетки ничего не поняли, поскольку говорилось в основном на языке нечеловеческом, хотя и вежливо.

Племя жило игрой, что и дало новое название Хоромам. Игра тоже подвергалась сначала нареканию, но поскольку ее надлежало сначала придумать, а потом создать, общим Заинденским сходом занятие было признано достойным, а когда оказалось, что общинных налогов эти игроки платили изрядно, да еще и где-то что-то нафандрайзив и накраудвандив – что, конечно, звучало, как пиратство, но оказалось делом легитимным – в прошлом году замостили все улицы и тропинки, чтобы можно было ездить на велосипедах и поставили высоченный столб неподалеку от Заинденя, благодаря чему у всех теперь появился 5G, что это и зачем он появился было не понятно, но интернет у всех начал работать со скоростью мысли, особенно довольны этим были в университете и мастера, поскольку это помогало им работать и торговать, а их доход давал доход и в казну Домины, а потому понемногу от игроков отстали, хотя время показало, что, может быть, разумнее было бы, наплевав на их доходность и текущую производительность, заставить их или тщательнее контролировать все коды и алгоритмы игры, или выгнать их всех из-за компьютеров на улицу, чтоб не множить сущности без необходимости, заставить мести улицы, рубить дрова, варить кашу и приносить другую очевидную и понятную пользу, которая бы длила и длила настоящее, не грозила бы никакой Разделенностью и не оборачивалась бы надобой будущего.

Но время показало это далеко не в тот день, когда я выглянула утром на улицу, посмотрела на Заиндень, а Заиндень посмотрел на меня.

В тот день просто все началось.

Утром следовало забежать к Марте-булочнице. Они с мужем Кириллом держали мельницу с хлебной лавкой. Честнее было бы сказать, что к их пекарне просто была пристроена красивая мельничка для атмосферности и красоты, никто муку здесь уже, конечно, в хозяйственных нуждах не молол, все привозили с большого мелькомбината, но мельничка тем не менее работала и можно было, засыпав горсть зерен получить себе холщовый мешочек с вышитой надписью «все перемелется». В давние времена – еще даже до шальной былинной молодости Савросьи – в Заиндене мельница была, и съезжались на нее с зерном в положенную пору семьи и мельник сам был мужик зажиточный и основательный, поставивший в Заиндене кроме дома и мельницы непокоевы хоромы с каменным подклетом – чуть поодаль, на взгорке, откуда видны были окрестности до самой туманной сини закругленного края земли.

Окрестности, надо сказать, были устроены здесь щедро и гармонично: боры перемежались лугами, немного поодаль начиналась степь с озерами, в которых вода была трех видов: соленая, щелочная и пресная, в одном бору были болота с ягодником, на краю другого бил горячий ключ, на который ходили стирать и купаться летом, а зимой – попросту любоваться.

Местный врач – Александра Андреевна, жена учителя и, собственно, мать этого большого семейства, уже договорилась с плотником Андреем о красивом срубе с купальней, в которой можно будет делать «воды и ванны», но Тевье, очередь которого была листать книгу законов в Домине в тот день прошлой осенью, когда Александра Андреевна пришла узнать, как получить на все государевы разрешение и одобрение, посоветовал ей не ввязываться ни в какие волокиты, потому что скорее умрешь, чем получишь все бумаги, а идти к Савросье и сговорить ее на партнерское ведьмовство по самозанятости. Александра Андреевна поначалу со смехом отвергла даже идею совместного дела с Савросьей, с которой у них было множество расхождений по врачеванию, но, взвесив все, прихватила свою рябиновку и постучала к Савросье во двор. О чем они говорили в тот вечер уже не так важно, но ранней зорькой (осенней зорькой, часов в десять) обе они уже стояли на Горе с какими-то исписанными листами в руках, а Лены в шесть рук накрывали стол к утреннему чаю в общем парадном флигеле.

Лешуня, встречая у колодца Савросью после того бабьего сговора проворчал, что мол, понятно, зачем пять баб на одну думку, две запутывают, одна распутывает, одна раздумывает, одна передумывает, но отдал ей самодельный чертежик ряма, к ключу примыкающего, на котором было отмечено, где можно копать, где нельзя, чтобы не повредить по незнанию ничего.

– Мое это хозяйство болотное, а ты не зашла, не спросила!

– Да будет тебе, Лешуня, – непривычно тихо сказала ему Савросья, – как я без тебя на болото зайду? Просто хотели сначала сами все понять, а потом уж у тебя разрешения просить…

Тут Савросья за спиной Лешуни заметила тетку Катышеху, одну из тропиночных, еще не определившихся в бытовании, а потому не совсем своих, ковылявшую домой с сумкой на колесиках из магазинчика на торжке, и внезапно повысив голос препротивно закончила: «Все тебе, чудище оглоедное, мало куражится, весь забор на ту сторону завалил, подымай теперь силою своею богатырскою, тока не надорвися!» – и ухватив за ремешок потащила Лешуню прочь с чужих глаз в ограду к дереву, договаривать.

С тех пор многие были включены в задумку Александры Андреевны, дело двигалось и только Фаустов Муж громко и со значением говорил, что ничего, конечно, не получится, потому что взялись неправильно, так не делается и ни у кого еще не получалось и никогда не получится. Огородницы его поддерживали, а Василий, достав каких-то альбомом из своих монарших архивов, отнес их Андрею и долго они еще, пригласив Тевье, Учителя и даже Бороду что-то чертили, считали, писали, переписывали и наконец чистый вариант отдали Учителю, а тот подбросил его на столик своей жене, сказав, что дети в школе проект делали, вдруг пригодится.

Остатки старой мельницы стояли неподалеку от горячего ключа, определяя границу между степью и бором. На степи ветер как раз успевал разогнаться для кружения лопастей, но тех, которые были давно, уже даже и в воспоминаниях Савросьи не было, а лопасти новой мельнички у пекарни радовали алым цветом и крутились хоть и медленно, но исправно, заманивая новых любопытствующих перемолоть все, что есть в муку.

Марта каждый день выпекала хлебцы со вкусом сегодняшнего дня – на три сотни жителей самого Заинденя и пару сотен для заезжих, для которых хлебцы относились на торжок, в постоялый двор и немного оставалось на самой мельничке для гостей. В маленькой кофейне при пекарне всегда были и пряники печатные, и пироги, и пирожные, и сухарики сахарные и соленые, а вот сами хлебцы Марта держала только в лотках пекарни, да и не за чем их было в кофейню выкладывать, их разбирали уже к девяти утра, всем хотелось поскорее узнать, что же им судьба сегодня приготовила.