Чтение онлайн

– Андрэ, что за церемонии между друзьями? Сегодня я на плаву, завтра – ты. Сочтемся, не впервой. Меня папенька, почитай, полгода уже как содержания лишил, спасибо, мадам Жаннетт не оставила, но сам понимаешь, долго сие продолжаться не могло. Сам бы себя уважать перестал, живи я полностью за счет любовницы. Вот на Москву вернулся, служить пойду, али в подмосковную уеду, заделаюсь барином. – Граф невесело усмехнулся. – Представляешь, Андрюша, я – и барином? – видя, что губы друга растянулись в улыбке, но смеяться тот не решается, боясь нового приступа, Василий продолжил, – видишь, и тебе смешно. А мне горько. Горько, понимаешь ты? Как Романа схоронил, сам не свой. Больше года прошло, а все забыть не могу. Ни забыть, ни примириться. Игрушки мы в руках Божиих, марионетки. Захотел Он, и жизнь дал, захотел – отнял. Страшно-то как, Андрюша. Представь только – весна прошла, лето, а братца нет на земле. Мы все радуемся теплу и солнышку, а он – в земле гниет. Тело его гниет. А душа? Куда душа-то девается? Мысли, чувства, желания? Это все уходит куда? Представить не могу, что когда-то не будет меня, а жизнь своим чередом пойдет. Все жить дальше будут, а я уже ничего не узнаю. Как же так, Андрэ? Почему жизнь столь несправедлива? И почему Роман? Он же лучшим был среди нас. И красивый, и умный, и женщины его любили. Душа общества. И вот раз – и в одночасье не стало. Коня своего спасал! – в сердцах граф стукнул по столешнице так, что по положенному поверх сукна стеклу пошли трещины. – Прости. – Василий потупил голову и как-то весь сник, словно пар из него выпустили. – Прости, пойду я, пожалуй. – Он грузно встал и пресек попытку барона тоже подняться. – Выздоравливай, домой доберусь, доктора тебе пришлю, и не перечь. Я про Крит помню 5 . Мальчишки были, что нас потянуло туда, но коли б не ты, не было бы меня на этом свете. Да и жизнь, Андрэ, штука сложная, фортуна – дама переменчивая, потому прошу, смирись и не обижайся, все равно не отстану. – Граф поклонился появившейся в дверях темноволосой женщине в утреннем платье и вышел в прихожую, а оттуда на улицу.

– Andr'e, qui c''etait (Андрэ, кто это был (фр.)), – женщина подошла к барону и положила изящную маленькую ручку на его лоб, – va te coucher, tu as de la fi`evre (поди приляг, у тебя жар (фр)).

– C'est mon ami, Mari, mon grand ami (Это мой друг, Мари, мой большой друг (фр.)), – улыбнулся Андрей Петрович, – и, право, не стоит беспокоиться, мне уже лучше. Сейчас Демьян еды принесет, и, думаю, мы сможем нанять тебе горничную.

Мари неверящим взглядом посмотрела на супруга, решив, что у него галлюцинации, вызванные жаром, но вскоре в самом деле вернулся денщик с едой, а через пару часов пришел отправленный Чернышевым доктор.

– Что ж вы, батенька, болезнь так запустили, – посетовал старенький эскулап, выписывая рецепты. – Вот, пусть немедленно купят. Как принимать, я написал. Завтра еще наведаюсь ввечеру. Василий Сергеевич наказали на ноги вас поднять непременно, – доктор собрал свой саквояж и заторопился к выходу.

Когда Мари, провожая его, попыталась заикнуться, что завтра приходить не стоит, поскольку расплатиться им с доктором нечем, тот сердито посмотрел на молодую женщину, шмыгнув носом так, что подскочило и тут же вернулось на свое место пенсне. – Не извольте беспокоиться, сударыня, я клятву давал помогать страждущим, да и Василий Сергеевич все наперед уплатили-с.

Удивленная сверх меры благотворительностью le grand ami de Andr'e, Мари закрыла дверь и решила все выяснить у мужа, когда тот полностью оправится от болезни.

Граф Чернышев дошел по Большой Никитской до бульваров и медленно направился к дому. Сначала хотел кликнуть «лихача», но потом передумал и так и брел до Мясницкой в растрепанных чувствах, ничего и никого не замечая кругом, пока неожиданно на углу улицы не был окликнут: «Барин, а барин, Василь Сергеич, барин, ах ты, Господи!».

Граф поднял голову, остановился и едва не сшиб сухонькую старушку, которая все причитала «Василь Сергеич, вот радость-то, Василь Сергеич».

– Я это, нянюшка, я, а ты куда собралась-то? – он улыбнулся по-доброму: няня вырастила и его, и всех остальных детей Чернышевых, и все ее очень любили.

– Дык, барин-то в гостях у князя по-соседству, аменины внучки Дмитрий Сергеича, а я племянницу навестить. Недалече тут, у Харитонья. Там и службу постою, дюже голосисты певчие у Харитонья-то. День-то какой ныне, батюшка-барин, хороший, соколик наш домой возвернулся, – старушка достала из кармана платок и вытерла повлажневшие глаза. – Утресь как солнышко заиграло, так и помнилось мне – что-то хорошее случится. – Она снова радостно посмотрела на графа.

– Думаешь, хорошее, Аннушка? Ну коли так, ступай, помолись у Харитония. – граф протянул нянюшке мелочь. – За Андрея болящего помолись.

– Помолюсь, соколик, помолюсь, нешто не помолиться-то. И за Андрея, и за Василия, – кивнула она и засеменила наискосок через улицу, продолжая причитать, – вот радость-то, вот радость.

Василий сначала хотел сказать Аннушке, чтоб за него не молилась, но отчего-то не стал, а просто махнул рукой и пошел к дому.

– Батюшки святы, Василий Сергеевич, – дворецкий Тихон радостно заулыбался молодому барину. Его сиятельство в гостях у князя Беклемишева по случаю…

– Знаю, Тихон, знаю, Аннушку встретил, все как на духу доложила, – улыбнулся граф старому слуге. – А что вещи мои?

–Лихач-то? Привез, барин, вещи, только чьи, не сказывал, думали, в гости кто, велели в гостевые покои отнесть, – замялся дворецкий. – Не признали, что ваши.

– Ничего, Тихон, пусть в мою комнату перенесут. Ванну и одеваться. Сюртук. Пойду тоже Гликерию Александровну поздравлю, – Василий пошел по ступенькам наверх, уверенный, что дворецкий тут же распорядится.

– Вот маменька обрадуются, – не сдержался Тихон, и граф усмехнулся, услышав эти слова. Да уж, маменька точно обрадуется, она очень переживала его отъезд, и кутежи, и безденежье. «Васенька, дорогой, губишь ты себя, Христом Богом прошу, отстань от дурных людей. Вернись домой», – всплыли перед глазами строчки одного из писем матери. Знала бы она, что тем дурным человеком был он сам, ее любимый Васенька. Дурным для других, но более всего – для самого себя. И это было тяжелее всего. С самим собой следовало ему ужиться, себя понять и смирить, а это было практически невозможно.

После ванны Василий спросил чаю и холодного мяса, решив появиться у Беклемишевых позднее – к самому балу. Потом тщательно оделся, долго выбирая жилет и завязывая шейный платок замысловатым узлом: граф видел такой в Ницце у французского посланника и непременно хотел повторить, не допуская слугу завязать обычный.

К подъезду подали автомобиль. И Василий Сергеевич, недавно прошедший пешком, почитай, полгорода, не стал возражать проехаться пару кварталов в моторе.

Особняк Беклемишевых был весь в огнях, от того зашедшему с уличной прохлады графу поначалу показалось, что в доме очень душно, и он даже хотел сразу выйти в сад, минуя бальную залу, но тут ее дверь отворилась, и на пороге появилось очаровательное создание с каштановыми кудрями, и огромными карими глазами уставилось на графа.

Минутное замешательство, и вот уже в глазах девушки мелькает узнавание, и радость этого узнавания:

– Василий Сергеевич, как неожиданно, – степенно произносит барышня, едва сдерживая плещущую через край радость и, потупив глаза, в которых пляшут озорные чертики, делает глубокий реверанс.

Граф растерянно смотрит на девушку и склоняет голову в поклоне, теряясь в догадках – кто она?

– Tante Pauline будет очень рада, идемте в залу, – тонкие девичьи пальчики осторожно опускаются на рукав его сюртука.

Лакей открывает дверь, и мажордом произносит, перекрикивая общий гур-гур

– Граф Василий Сергеевич Чернышев.

Василий слышит словно общий вздох по зале, смешки, хлопки, оживление. Оркестр начинает вступление к вальсу, и только граф собирается пригласить стоящую рядом девушку, как около нее появляется его собственный брат, этот несносный маленький Митя, и с разлету протягивает девушке руку, одновременно кивая старшему и проговаривая быстрой скороговоркой:

– Гликерия Александровна, это мой вальс, вы обещались.

– Конечно, Дмитрий Сергеевич, je me souviens (я помню (фр.)), – кивает Лика, вкладывает свою ручку в протянутую мужскую ладонь, кивает Василию, словно извиняясь, что уже ангажирована на этот вальс, и идет в центр залы, где строятся пары к танцу.

– Какая красавица Лика выросла, совсем невеста, – неожиданно около графа появляется его матушка Аполлинария Павловна, с удивлением взирая на то, как ее младший сын Дмитрий кружит в вальсе раскрасневшуюся именинницу, а старший не может отвести взгляд от этой пары.