Чтение онлайн

На суде в последнем предоставленном ему слове, Краснов неожиданно вспомнил дом, где он проживал на пятнадцатом этаже и огромный лестничный пролет между перилами, всегда притягивавший его взгляд. На мгновение Краснов поднял осунувшееся жесткое лицо и сказал, что вся его жизнь напоминает ему этот пролет, бездонный и страшный. И трудно было понять, говорил ли он об этом искренне, или автоматически — из привычки к позерству. Во всяком случае, это прозвучало образно и правдиво: каждый в зале представил в эту минуту пролет, похожий на пропасть, оканчивающийся тупиком и мраком…

Оба они, и Краснов и Неживлев, были приговорены Верховным Судом СССР к высшей мере наказания. Кассацию о помиловании Президиум Верховного Совета отклонил.

Самую большую пользу и урок изо всей этой неприглядной истории извлек Петр Николаевич Рожнов. Оказалось, что некому возвращать деньги и он остался чист перед законом, пройдя лишь в качестве свидетеля в деле об убийстве Сашеньки Караваевой. Чист, если не принимать во внимание его собственную совесть. А уж куда она его заведет, сказать трудно, потому что возмутила и его душу вся эта грязь, которую он наблюдал и которой сам достаточно хлебнул. Так что нельзя исключать, что выведет его жизнь на правильную дорогу. Разное случается: вдруг поверит он своим собственным героям и захочет у них поучиться как следует жить, чтоб чувствовать себя человеком и не презирать себя по ночам за слабость и трусость, клянясь в душе начать с понедельника новую жизнь… Вероника тоже сильно изменилась и верит в него.

После непривычно жаркого лета какое-то время было дождливо и прохладно, а потом настала удивительно мягкая теплая погода и москвичи, спеша по утрам на работу, с чувством смотрели на яркое, ослепительной голубизны небо, какого над столицей, по утверждению старожилов, не было почти двадцать лет…

Ирине Лосевой знакомые женщины завидовали. Была она замужем вторым браком, растила дочь от первого мужа, погибшего нелепой смертью, и в общем, могла быть довольна своей жизнью. Новиков, нынешний муж Ирины Александровны, был человеком привлекательным, сильным, быстро завоевывал доверие людей, обожал жену и относился к ее дочери так, как не каждый отец относится к своему ребенку. Ко всему этому был еще и обеспечен, занимая должность замдиректора по сбыту на трикотажном предприятии, получал большую зарплату, а в конце каждого квартала непременно премиальные. Так что и квартира и обстановка в ней были, можно смело сказать, на уровне европейских стандартов: раздвижные стены, позволяющие увеличить гостиную вдвое и принять двадцать — тридцать человек, антикварная посуда, купленная в комиссионном магазине, мебель, изготовленная на Востоке, ковры, заглушающие шаги и зовущие окунуться в их голубизну, как в травы… Словом, было от чего немногим подругам Ирины глушить в себе зависть и не показывать ее слишком явно. Случается же так, что одному в жизни выпадает все, о чем только может мечтать человек (естественно, не фанатик, отягченный честолюбивыми идеями открыть новый закон или создать бессмертное произведение, а обычный нормальный человек), другому достаются одни неприятности и болезни. Как тут не позавидуешь, если Ирина к тому же была высокой, стройной, с миндалевидными глазами, а от ее улыбки бросало в жар не одного мужчину из числа тех, кто на красивую женщину реагирует так, как старая полковая лошадь на звонкий призыв медной трубы, кидающей эскадроны в атаку: так же напрягаются, мобилизуя в работу все свои внутренние резервы, и только что не прядут ушами в силу физической ограниченности для производства такого впечатляющего воздействия на атакуемый объект. А Ирина на такой дешевый контингент не реагировала никак и не замечала знаков внимания ни на работе, ни на улице. Можно даже предположить, что она не осознавала своих женских прелестей и от этого пренебрежения к ним, притом естественного, была еще более загадочной и недосягаемой. Первый муж Лосевой, Борис, был в отличие от Новикова неказистым, с вялой мешковатой фигурой, и вечно сидел за письменным столом, доказывая какую-то теорему, от какой отказались все математики мира. Но он, Лосев, все бил и бил в одну точку и кажется был совсем близок к доказательству, когда случилась трагедия: он выпал из электрички и разбился насмерть. При этом, как установила экспертиза, был пьян, хотя раньше даже по великим праздникам не притрагивался к вину, сознавая свое неумение пить. Так вот, даже при невзрачном Лосеве Ирине никогда не приходило в голову изменить ему или просто завести любовную интрижку, чтобы пощекотать себе нервы, что практикуют отдельные женщины, которые боятся, что жизнь с ее прелестями пройдет мимо и каждый день надо прожить так, чтобы не упустить ни одной возможности такого рода. Она, конечно, чувствовала иногда какую-то ноющую тоску, слыша рассказы знакомых женщин о разных умопомрачительных приключениях, но умела быстро ее гасить, испытывая затем к этим рассказам чувство брезгливости, свойственное морально чистоплотному человеку.

Когда погиб Борис, Ирина не то чтобы почувствовала необратимую, смертельную для себя потерю, такого ощущения не возникло, но как-то заморозилась и твердо решила всю оставшуюся жизнь посвятить воспитанию дочери и своей научной работе. Потом неожиданно в ее жизнь ворвался Новиков и все ее благие намерения разлетелись как стекло под ударом метко брошенного камня. Новиков как-то незаметно и сразу овладел ее чувствами и мыслями, сделал это ненавязчиво и в то же время с такой напористостью мужской страсти, о существовании которой Ирина Александровна никогда не подозревала. Словом, она кинулась в омут своих необычных чувств и опомнилась только тогда, когда решила для себя, что не сможет прожить без Виталия, что жизнь без него потеряет весь свой смысл, и, неожиданно для всех, знавших Ирину, они быстро расписались во Дворце бракосочетания. То есть, не прошло и полгода после смерти Бориса Викторовича. Понимала, что происходит что-то с ней не то, но не могла иначе: каждый день без Новикова был тоскливым и длился вечность. Тут уж не до соблюдения каких-то внешних правил и приличий — как-то выждать, к примеру, год, а потом уж устраивать свою жизнь. Новиков ворвался в се жизнь и сознание, как неотвратимо врывается в осеннее потухшее небо яркий сгорающий метеорит. Ирина впервые в жизни полюбила, да и не удивительно: уж больно отличался Новиков от Лосева. Было в нем сильное мужское начало, энергия, преданность, да и слова он умел находить такие, от которых голова шла не то что кругом, а неслась по смещенной плоскости, как летающая тарелка. Было, правда, в Новикове что-то настораживающее, волчье, но это вовсе не портило его, а наоборот придавало законченность его мужским достоинствам. Ведь должно быть в сильном человеке что-то звериное. Глянет иной раз на него Ирина и почему-то ей станет тревожно. А Новиков в ответ улыбнется, и вид у него при этом мягкий и даже вроде беззащитный. Познакомился он с Ириной случайно: шел по улице, а Ирина — ему навстречу с двумя тяжелыми сумками. Подошел Новиков, извинился, а потом попросил разрешения помочь. И сделал это деликатно и ненастойчиво. Перед Ириной Александровной стоял высокий подтянутый человек в белом костюме, с доброй улыбкой. На поясе брюк слепил глаза яркий желтый брелок с рельефным тяжелым профилем. Заметив взгляд Ирины Александровны, Новиков открыто улыбнулся и пояснил: «Подарок деда, французский луидор с Людовиком шестнадцатым. Наверное, выглядит претенциозно, но это память — дед носил и мне, как говорится, велел. Не отказывайтесь от помощи, мне хочется быть для вас полезным». И Новиков протянул руки, будто уже получил согласие. Ирина не отказалась: она отдала сумки в сильные ладони и благодарно улыбнулась. Так и закрутилось. Да в чем можно было упрекнуть Ирину, если она впервые за свои тридцать четыре года почувствовала себя настоящей женщиной, ведь не знала до сих пор, что такое безумие любовных ночей, хотя и прожила в браке с Лосевым одиннадцать лет и родила дочь. Супружеские обязанности для нее были просто-напросто обязательным атрибутом семейной жизни и становились порой мучительными. Потому и похоронила себя заживо после смерти мужа, считая, что так будет легче и спокойнее, рассудив, что такого душевного и верного как Лосев все равно не найдет, а другой ей не нужен. Жизнь распорядилась иначе.

Со времени ее нового брака прошло ровно два года. Любила она Новикова по-прежнему сильно и даже ревновала, хотя и повода вроде не было. На женщин Новиков не засматривался, а уж тем более не заглядывался на улице, считая это обыкновенной мужской мерзостью. Внимание подруг Ирины Александровны принимал небрежно, с известной долей снисходительности. Часто, уезжая по служебным делам, он возвращался изголодавшийся по ней. Дочь Ирины Алена любила Новикова и, хотя часто вспоминала об отце, мать за новый брак не осуждала.

После смерти Бориса остался архив, но Ирина никогда не заглядывала в бумаги. Первые месяцы не могла притронуться — было больно и горько, а потом по другой причине — посчитала, что предала его память, так быстро сойдясь с другим человеком. А в последнее время вдруг стала вспоминать Лосева, и стало ей его явно не хватать. Причину этого она не могла объяснить даже себе самой. Ну разве Лосеву сравниться с Новиковым? Только и Виталию Романовичу не хватало одной черты Лосева — естественной чуткости. Конечно, не знал бедный Борис Викторович всех ласк и тонкостей, которыми в совершенстве владел Новиков: бывало придет с работы, еле ноги волочит, умоется, пожует чего-то наспех, и скорей снова за письменный стол, теорему добивать. А на ходу прикоснется к Ирине, проведет рукой по ее волосам и будто застесняется, вроде как чувствует, что неудобно взрослому человеку так раскисать. И все, ничего больше, а все равно, запомнила Ирина этот жест, так запомнила, что вдруг стало ей не хватать этого. Гнала от себя эту мысль, говорила себе, что все это от пресыщенности мужскими ласками Новикова, а все равно понимала в душе, что идет эта неудовлетворенность совсем от другого. А вот от чего, уяснить не могла.

Уехал Новиков в очередной раз в вояж по сбыту особо дефицитных изделий. Алена укатила к бабушке на каникулы, и осталась Ирина одна в своей роскошной трехкомнатной квартире. На третий день одиночества она пришла с работы, приняла душ, пожевала нехотя бутерброд, а потом принялась ходить по комнатам. Будто без всякой цели, а ноги сами заворачивают к кладовке, где лежат завернутые в полиэтилен бумаги Бориса. Опять не хотела сознаваться себе самой, что притягивают ее эти бумаги, что позарез необходимо общение с покойным Борисом. Чуть-чуть засомневалась, а потом снова, как в омут головой кинулась: открыла быстро дверь и оттянула в сторону палатку и прочие туристские принадлежности Новикова, который был сильно подвержен отдыху на природе или, как он выражался, на натуре. Сильным движением руки вытащила из-под всякого хлама мешок и, прежде чем отнести в спальню, долго смотрела на просвечивающиеся сквозь синтетику тетради, желтые листы бумаги, блокноты, и лишь проникшись прежней теплотой и как бы простив себя за предательство, разложила все на огромной двуспальной кровати и стала вынимать из мешка содержимое, расправляя измятые листы и откладывая их в сторону. Из толстой тетради выпала фотография. Ирина Александровна встрепенулась, будто потревоженная птица, едва не вскрикнув от нахлынувших внезапно чувств, и схватила снимок. На нем Борис и она на пароходе, около борта на верхней палубе, рядом слева спасательный круг с надписью «РОССИЯ». Ветер растрепал Ирине волосы, прикрыв лоб черной прядью. У Бориса наоборот, волосы подались под ветром назад, оголяя массивный тяжелый лоб, лицо открытое, доброе и беззащитное, и даже немного удивленное. Удивление постоянно жило в Борисе с тех пор, как они поженились, будто он так и не мог поверить, что эта женщина останется с ним навсегда. Он и ухаживать толком не умел, а когда поцеловал в первый раз, то покраснел и извинился. Тогда Ирине Александровне это даже понравилось, ценила она в человеке прежде всего скромность и надежность, а вот когда встретилась с Новиковым и вспомнила первый поцелуй Бориса, то стало смешно. Нелепыми показались ей отношения с прежним мужем, нелепыми и в чем-то оскорбительными. Еще бы! Ведь после свадьбы они две недели не были близки, хотя и спали вместе. Оттягивала близость как могла, была в ее замужестве дань заведенному порядку: женщина должна иметь мужа, семью, детей. То есть, как все. И только Новиков открыл ей глаза на жизнь. А теперь вдруг потянуло снова к Борису, затосковала, оценила прошедшим числом его достоинства, неистовость в работе, фанатичное стремление во что бы то ни стало добить решение математического казуса, от которого отказались все здравомыслящие математики, даже представители такой престижной и новаторской школы, как Николы Бурбаки. Лосев был уверен, что добьется решения, и был действительно близко к нему. А потом — электричка, открытая дверь и нелепый случай, оборвавший жизнь почти состоявшегося математика.

— Семьдесят первый год, — шепнула застывшими губами Ирина — первое наше путешествие. Было спокойно. Потом родилась Алена и стало вовсе хорошо, казалось, что то тихое уютное счастье будет вечным и не хотелось ничего другого. Иногда, правда, раздражало, что все так спокойно, раздражали его привычки, как он жует, зачесывает волосы, потом все возвращалось на круги своя, а то, что любви не было, поняла только тогда, когда встретила Виталия. И все равно, — лихорадочно рассуждала, — что-то тревожит в наших отношениях, будто я постоянно жду какую-то беду. Может быть, это связано с родом его деятельности, только и слышишь — того посадили, этого взяли за махинации, все-таки он отвечает за сбыт. Но Виталий честен, я в этом уверена, я бы непременно почувствовала, если бы он лгал мне. Значит, все хорошо, но почему завелась эта тоска, почему все чаще вспоминается Борис, такой неумелый во всем, что не касалось его исследований? У него перед смертью были какие-то неприятности, он не говорил, но ведь скрыть этого было нельзя: то ли грозились прикрыть тему, как неперспективную, то ли он сам перестал верить, что сумеет завершить работу. Потому и выпил. Он ведь никогда раньше не пил, даже вина, а в тот день, как сказал следователь, он выпил водки. Вероятнее всего, ему стало дурно, и он на ходу открыл дверь вагона электрички. Другие версии отпали, у него не было врагов, а грабить не имело смысла — карманных денег, кроме дежурного рубля, у него никогда не было…

Ирина бегло полистала тетрадку, проверяя, не осталось ли в ней еще фотографий, и вдруг обнаружила, что это не рабочая тетрадь, как ей показалось вначале, а дневник. Это было странное и неожиданное открытие. Борис никогда не говорил о том, что ведет дневник. В нем были не случайные записки, а каждодневный отчет о всех более или менее важных событиях. Ирине неожиданно стало страшно, ведь теперь она невольно прикоснется к тем дням и событиям, которые навсегда ушли, и если отчего-то станет больно, то поправить нельзя. Она вообще чуть было не решила отложить дневник в сторону, но обратила внимание, что подобных тетрадок, пронумерованных четкими чертежными цифрами, было немало, и наугад открыла ту, первую, которую взяла в руки. «10 апреля 1966 года. Дивный теплый день. Как все оживает! До чего же хорошо почувствовать после долгой зимы весеннее тепло, кажется, что оно проникает до самых глубин твоих чувств и души, пронзает навылет, реанимируя каждую клетку твоего тела, возвращая ему жизнь после тяжелого сна, имя которому зима. Нет, конечно, зимой человек не умирает, он живет, осязает торжество мороза и снега, катается на лыжах, кидается с горки на санях в снежную пропасть и не думает о том, что настоящая жизнь впереди, в апреле. И только когда ты увидишь набухшие почки, похожие на соски женщины, собирающейся родить ребенка, тогда лишь поймешь, что все предшествующие четыре месяца были месяцами ожидания тепла. Что это меня потянуло на лирику? Я не собираюсь стать поэтом или писателем, это меня не привлекает. Я люблю читать и даже писать, иначе не вел бы дневник со второго класса, но меня влечет совсем иная страна, на знамени которой начертано одно лишь слово „теорема Ферма“! Ее до сих пор никто не мог доказать, а я докажу. Нет, это не хвастовство, это вера. Впрочем, может быть не докажу ее, может быть, у нее действительно нет решения, но разве это главное? Главное ворваться в эту страну и найти белое пятно на ее геометрических гранях. А потом попытаться объяснить его и стереть. Разве это уступает блестящему стихотворению или роману? Или повести? Я буду математиком и только математиком. Скоро выпускные экзамены. Я поступаю в бауманское высшее математическое училище! Ура! Боюсь ли я вступительных экзаменов? Нет, нет и нет! Они для меня не мука, а радость. Это еще одна ступень в покорении той страны. А что я представляю собой как личность? Ведь нельзя стать хорошим математиком, не став прежде личностью. А я личность? Мне восемнадцать с половиной лет. Как определить степень собственной личности, да, впрочем, речь идет не о степени, потому что у личности не может быть никакой степени: или личность, или никто. Так вот, я личность или никто? Я не могу предать. Это хорошо, уже один из показателей личности. Не могу присвоить себе чужое открытие, хотя такой возможности пока и не представлялось. Но я знаю, что мне это отвратительно. На республиканской математической олимпиаде член жюри, бывший директор нашей школы, видя, что я задумался, на ходу шепнул мне ответ. И вместо благодарности я немедленно покинул зал, хотя мой ответ сходился с правильным. Что еще я могу и чего не могу? Я слаб физически, но упорно наращиваю мышцы, хотя мне стыдно раздеться в спортивном зале. Хотел бы поменяться фигурой и ростом с Михайловым? У того сто восемьдесят пять сантиметров и вес атлета. Но он — дуб в математике. Так вот, хотел бы поменяться с ним физическими возможностями, утеряв взамен способность мыслить и анализировать в математике? Нет!!! Значит, я не могу предать не только друга, но и математику. МАТЕМАТИКА, Я ЛЮБЛЮ ВАС И ПРОШУ У ВАС ВЗАИМНОСТИ! С уважением, Борис Лосев — ученик десятого класса пятьсот тридцать девятой школы. Вы согласны? Я счастлив и буду вам верным спутником всю свою сознательную жизнь, пока не впаду в маразм от чрезмерного усердия. МАТЕМАТИКА, я вам обещаю, что никогда не женюсь и буду жить для вас! Вы меня слышите?!

Сегодня был удивительный день, я окончательно осознал, что мне ясна моя будущая профессия, это не прихоть и не дань моде, хотя на математику никогда и не было моды, как на другие престижные профессии. Осознал, что в ней вся моя жизнь, и будущая и настоящая. Ну и что, пусть смеются над моим фанатизмом одноклассники: мальчишки смеются, потому что они боятся математики, ни черта в ней не смыслят и бравируют этим смехом, а девчонки смеются потому, что они дуры, все до одной! Даже самая красивая из них, Ирка из параллельного класса. Джоконда в сравнении с ней просто-напросто кухарка. У Ирки самые непонятные глаза в мире, я даже не знаю, с кем ее можно сравнить, может быть с Нефертити? Они чем-то похожи. Если бы я был скульптором, то лепил бы только ее одну, а она косит глазом в сторону этого идиота Михайлова, который собирается играть за сборную города по футболу. Все, на сегодня хватит, уже полвторого ночи. Сплю».

— И совсем неправда, — горько вздохнула Ирина, — я никогда не смотрела в сторону «Топтыгина» — Михайлова. Я чувствовала, что мне не следует читать этот дневник. Будь Борис живой, я могла бы в одно мгновение рассеять эту чушь, а он так и умер, думая, что в школе я заглядывалась на двухметровое чучело. Хотя, какое это потом имело для Бори значение? Ведь я вышла замуж за него. У меня в запасе целый вечер, и я проведу его наедине с Борисом, с его дневником, буду останавливаться только на тех страницах, которые так или иначе связаны со мной. Это необходимо для меня. Может быть, потом станет легче, вдруг его слова укрепят меня и разгонят тревогу. И откуда только взялась эта тревога? Что является ее основой? Ведь все, кажется, хорошо: Аленка здорова, Виталий тоже, он по-прежнему притягателен для меня. Я благодарна ему, он сделал меня настоящей женщиной, у меня появилось желание любить и быть любимой. Только иногда, когда я исподтишка смотрю на его лицо, оно кажется мне чужим, незнакомым и даже жестоким. Но ведь ничего такого у него никогда не проявлялось. Нельзя же назвать жестокостью то, что он один из всей компании сумел справиться с бешеной собакой, которая едва не искусала Аленку и других детей на даче у Криворучко. Он был тогда великолепен, мой Виталий: все растерялись, а он стал у собаки на пути, молниеносно разогнулся, поймал чудовище за горло и, держа в вытянутых руках, задушил. Все сказали, что он был похож на витязя в тигровой шкуре. И все-таки, это было страшное зрелище, я застыла в оцепенении в стороне и только одна видела глаза Виталия: в них не было страха, а веселая ярость и… даже какое-то наслаждение. Но ведь не может человек при этом чувствовать наслаждение, что угодно, только не это. Может, с тех пор во мне поселилась тревога? А когда ко мне пристал пьяный в автобусе, Виталий только взглянул на него, и тот сразу же побледнел и утихомирился, хотя был не меньше Виталия ростом и не слабее. Неужели только оттого, что увидел его глаза? Зачем я все это придумываю, зачем копаюсь в себе? Правду говорит Валентина Ивановна, что я бешусь с жиру. Но отчего же эта неудовлетворенность и тревога? Может, проснулся запоздалый стыд перед Борисом? Как легко я забыла и предала его. А он бы не забыл, если бы такое случилось со мной. Но ведь я не любила его, я не знала, что такое любовь. Нельзя же назвать любовью то, что я чувствовала к Борису, хотя и считала это любовью. Только Виталий научил меня любить, любить до безумия, до животного наслаждения, он разглядел во мне эту способность и оценил. Боже, как все же цинично я говорю о любви, вместо нежных слов и неуловимых рук вспоминаю животное наслаждение. К сожалению, это правда, в моей любви к Виталию действительно есть что-то животное, безумное и ненасытное. Неужели это всегда жило во мне или он сделал меня такой, умело и сознательно довел до своего уровня, до животного состояния наслаждения любовью. Могла бы я раньше представить, что стану такой? Зачем я уничтожаю Виталия и себя, что это, протест? Но против чего? Против рабства? Вот сейчас Виталия нет, он будет только ночью, а я уже трепещу в буквальном смысле перед этой встречей, чувствую заранее его ласки, уже сейчас меня охватывает желание близости с ним. Я никогда не представляла что женщина наедине с собой может желать близость и предвкушать желание. Я думала, что это свойственно только порочным женщинам, но я ведь не порочна, просто он развил во мне до безумия физическое ощущение наслаждения. Нет, я не порочна, я ведь не хочу этого с кем-нибудь, будь он хоть трижды Аполлоном, я жду только его, моего властелина. Как странно, я невольно назвала слово, которое как-то проясняет мое состояние. Властелин! Но в таком случае я — рабыня?! Конечно, отсюда и мой протест, как все просто. А если взглянуть на это другими глазами? Если мне приятно чувствовать себя в зависимости от его любви? Если я не хочу вырваться из этого сладостного и ненасытного плена? Тогда нет никакого порока и порочности, тогда все легко объяснимо: когда люди любят так, как мы с Виталием, то постоянное желание естественно. Почему я раньше не подумала об этом? Виталий всегда говорит, что любить — это тоже талант и он дается так же редко, как и любая другая способность. Просто об этом не принято говорить вслух. Какому-нибудь, мол, физику-ядерщику и почет, и ордена, и Нобелевская премия, а тут только признание одной любимой женщины. «Да, я — гений в любви, — говорил он, — потому что люблю тебя. Кто против? Нет? Воздержавшихся? Принято единогласно!»