Чтение онлайн

– Кто тебе снится? Я?
– прошептал Миляга.

– Она поправляется?
– спросил Эстабрук.

– Не знаю, - сказал Миляга.
– Считается, что это место обладает целительными свойствами, но я не совсем в этом уверен.

– Все-таки нам надо поговорить, - произнес Эстабрук с деланным безразличием человека, которому не терпится сообщить нечто важное, но он не может этого сделать в присутствии посторонних.
– Почему бы тебе не отправиться ко мне пропустить стаканчик? Уверен, что Флоккус немедленно найдет тебя, если здесь что-нибудь будет не так.

Флоккус кивнул, не переставая жевать, и Миляга изъявил свое согласие, надеясь, что ему удастся выведать у Эстабрука нечто такое, что поможет решить ему - уезжать или оставаться.

– Я приду через пять минут, - пообещал он Флоккусу и отправился вслед за Эстабруком по освещенным коридорам в то место, которое тот несколько минут назад назвал своей норой.

Его небольшая полотняная комнатка располагалась немного в стороне от протоптанных тропинок. В ней располагалось то немногое имущество, которое он прихватил с собой с земли. Рубашка, пятна крови на которой уже стали коричневыми, висела у него над кроватью, словно изорванный в клочья штандарт какого-то храброго войска. На столике рядом с кроватью лежали его бумажник, гребешок, коробка спичек и трубочка мятных таблеток. Окружали этот алтарь, посвященный духу его кармана, несколько симметрично расположенных столбиков мелочи.

– Не особенно шикарно, - сказал Эстабрук.
– Но это мой дом.

– Ты здесь пленник?
– спросил Миляга, усаживаясь на стул у изножья кровати.

– Не совсем, - сказал Эстабрук.

Из-под подушки он достал бутылку. Миляге приходилось видеть такие же в Кафе в Оке Ти-Нун, где они провели несколько часов вдвоем с Хуззах. Это был забродивший сок болотного цветка из Третьего Доминиона - клупо. Эстабрук отпил большой глоток, и Миляга вспомнил, как он посасывал бренди из фляжки на Кайт Хилл. В тот день он отказался от предложения выпить, сегодня же - нет.

– Я мог бы уйти в любой момент, - продолжил он.
– Но я подумал: куда ты пойдешь, Чарли? И действительно, куда мне идти?

– Обратно в Пятый?

– С какой стати?

– Разве ты не скучаешь по нему, хотя бы чуть-чуть?

– Ну разве что чуть-чуть. Иногда меня одолевает плаксивость, и тогда я напиваюсь, буквально как свинья, и вижу сны.

– О чем?

– В основном, знаешь, всякие штуки из детства. Странные крошечные детальки, на которые никто другой просто не обратил бы внимания.
– Он отобрал у Миляги бутылку и сделал еще один глоток.
– Но прошлого все равно не вернуть, так что какой смысл терзать себе сердце? То, что прошло, - прошло, и его уже не вернуть.

Миляга протестующе хмыкнул.

– Ты не согласен?

– Это вовсе не обязательно.

– Тогда назови хоть одну вещь, которая остается.

– Я не...

– Нет уж, давай. Назови одну вещь.

– Любовь.

– Ха! Знаешь, мы с тобой поменялись ролями, не так ли? Еще полгода назад я согласился бы с тобой. Не могу этого отрицать. Я просто не мог себе представить, как это я смогу жить и не любить при этом Юдит. Но вот это случилось. Теперь, когда я думаю о том, что я испытывал к ней в прошлом, все это кажется мне нелепым. Теперь настала очередь Оскара сходить по ней с ума. Сначала ты, потом я, потом Оскар. Но ему недолго осталось жить на свете.

– Почему ты так думаешь?

– Он запустил лапы в слишком много разных пирогов. И дело кончится поркой, вот увидишь. Ты ведь, наверное, знаешь о Tabula Rasa?

– Нет...

– И действительно, откуда тебе знать?
– сказал Эстабрук в ответ.
– Тебя ведь втянули во все это, и я ощущаю себя виноватым, без дураков. Конечно, от моего чувства вины ни тебе, ни мне не будет никакого толку, но я хочу, чтобы ты знал, что я и не подозревал о всей подоплеке тех дел, в которые я вляпался. Иначе, клянусь, я просто оставил бы Юдит в покое.

– Не думаю, чтобы кто-то из нас мог бы оказаться способным на это, - заметил Миляга.

– Оставить ее в покое? Да, пожалуй, ты прав. Наши дорожки уже были протоптаны заранее, не так ли? Имей в виду, я не хочу сказать, что на мне нет никакой ответственности. Я виноват. В свое время я совершил несколько довольно гнусных поступков, одна мысль о которых заставляет меня корчиться от стыда. Но если сравнить меня с Tabula Rasa или с таким сумасшедшим ублюдком, как Сартори, то не так уж я и плох. И когда я смотрю каждое утро в Божью Дыру...

– Так они здесь называют Просвет?

– Ну уж нет. Они куда более почтительны. Это просто моя маленькая кличка. Так вот, когда я смотрю туда, я думаю: в один прекрасный день она поджидает всех нас, кто бы мы ни были - сумасшедшие ублюдки, любовники, пьяницы, - ни для кого она не сделает исключения. Все мы рано или поздно отправимся в ничто. И знаешь, может быть, виной тому мой возраст, но это меня уже совсем не беспокоит. Каждому отмерен свой срок, и когда он закончится, отсрочки не будет.

– Но что-то должно ждать нас там, по другую сторону, Чарли, - сказал Миляга.

Эстабрук покачал головой.
– Все это пустая болтовня, - сказал он.
– Я видел немало людей, которые уходили в Просвет, - кто со смиренными молитвами, кто с дерзким вызовом. Делали несколько шагов и исчезали. Словно их никогда и не было.

– Но люди получают здесь исцеление. Ты, например.

– Оскар действительно чуть не убил меня, и в итоге я остался в живых. Но я не уверен, что это как-то связано с моим пребыванием здесь. Подумай об этом. Если бы по другую сторону этой стены и вправду находился бы Господь, и если бы Ему действительно так уж невтерпеж было исцелять болящих и страждущих, то неужели он не мог бы простереть свою длань чуть-чуть подальше и остановить то, что происходило в Изорддеррексе? Почему он не остановил все эти ужасы, которые происходили прямо у Него под носом? Нет, Миляга. Я называю это место Божьей Дырой, но это верно лишь отчасти. В этой дыре вообще нет Бога. Может быть, когда-нибудь он и был здесь...

Он прервался и заполнил паузу еще одним глотком клупо.

– Спасибо тебе за это, - сказал Миляга.

– За что?

– Ты помог мне принять одно важное решение.

– Не стоит благодарности, - сказал Эстабрук.
– Трудно привести свои мысли в порядок, когда этот проклятый ветер дует, не переставая. Ты найдешь дорогу к своей красотулечке или мне тебя проводить?

– Я сам найду дорогу, - ответил Миляга.

Миляге довольно скоро пришлось пожалеть о том, что он отклонил предложение Эстабрука. Завернув за несколько углов, он обнаружил, что все коридоры сильно смахивают друг на друга, и что он не только не может найти дорогу к Паю, но и едва ли сумеет вернуться назад в комнату Эстабрука. Один коридор привел его в нечто вроде часовни, где несколько Голодарей стояли на коленях, обратив лица к окну, выходящему на Божью Дыру. В наступившей полной темноте бледное лицо Просвета нисколько не изменилось. Оно было светлее окружающего мрака, но само не излучало никакого света. Его пустота представляла собой еще более тревожное зрелище, чем резня в Беатриксе или кошмары запертых комнат во дворце Автарха. Отвернувшись от окна и от молящихся, Миляга продолжил свои поиски и в конце концов случайно оказался в комнате, которая показалась ему похожей на ту, где он оставил мистифа. Однако на кровати никого не оказалось. Сбитый с толку, он хотел было уже разузнать у одного из пациентов, та ли это комната, но тут взгляд его упал на объедки трапезы Флоккуса - несколько корок хлеба и полдюжины старательно обглоданных костей, брошенных на пол рядом с кроватью. Не осталось никаких сомнений в том, что перед ним - постель Пая. Но где же ее обитатель? Он оглядел людей на соседних койках. Все они были погружены либо в сон, либо в кому, но он был исполнен решимости выяснить всю правду и уже направлялся к ближайшей кровати, когда услышал крики подбегающего Флоккуса.

– Так вот ты где! А я тебя обыскался...

– Пая нет на постели, Флоккус.

– Знаю, знаю. Я отошел, чтобы опорожнить свой мочевой пузырь - минутки на две, не больше, - а когда вернулся, его уже не было. Мистифа, разумеется, а не мочевого пузыря. Я подумал, что это ты унес его куда-нибудь.

– Какого черта? Куда унес?

– Да не сердись ты. Здесь с ним ничего плохого не случится. Поверь мне.

После разговора с Эстабруком Миляга меньше всего был склонен верить в это, но он не собирался терять время на споры с Флоккусом, пока Пай бродит где-то без присмотра.