Чтение онлайн

– ... все кончено, мама...

– Я знаю, дитя мое, - сказала Целестина. В голосе ее не было упрека - одна лишь спокойная нежность.

– Он уничтожит все...

– И это я знаю.

– ... я должен был удерживать для Него круг... Он хотел этого...

– А ты должен был исполнить Его желание. Я понимаю это, дитя мое. Поверь мне, я все понимаю. Я ведь тоже исполнила Его желание, помнишь? Это не такое уж большое преступление.

После этих слов Целестины раздался щелчок замка, и дверь Комнаты Медитации медленно распахнулась, но Юдит была еще слишком низко и увидела только стропила, освещенные то ли свечкой, то ли сотканной Овиатами сияющей пеленой, которая окутывала Сартори на улице. Теперь, когда дверь открылась, голос его был слышен гораздо яснее.

– Ты войдешь?
– спросил он у Целестины.

– А ты хочешь, чтобы я вошла?

– Да, мама. Прошу тебя. Я хочу, чтобы мы были вместе, когда наступит конец.

Знакомая песня, подумала Юдит. Ему, похоже, абсолютно все равно, в чью грудь уткнуть свое заплаканное лицо, лишь бы его не оставили умирать в одиночку. Целестина шагнула внутрь, но дверь за ней не закрылась, а гек-а-геки не вернулись на свои посты. Однако фигура Целестины уже исчезла из виду, и Юдит овладело жестокое искушение продолжить подъем и заглянуть в комнату, но страх перед Овиатами был слишком силен, и она осторожно опустилась на ступеньку - на полпути между Маэстро наверху и бездыханным телом внизу. Там она стала ждать, прислушиваясь к тишине - в доме, на улице, во всем мире.

В голове ее сложилась молитва.

Богиня...
– подумала она, - ... это твоя сестра, Юдит. Надвигается огонь, Богиня. Он уже совсем близко от меня, и мне очень страшно...

Сверху донесся голос Сартори, но он говорил так тихо, что даже при открытой двери нельзя было разобрать ни единого слова. Однако слова перешли в рыдания, и это нарушило ее сосредоточенность. Нить молитвы была потеряна. Не имеет значения. Она сказала достаточно, чтобы выразить свои чувства:

Огонь уже совсем близко, Богиня. Мне страшно.

Что тут еще можно сказать?

***

Огромная скорость, с которой двигались Миляга и Нуллианак, отнюдь не уменьшила впечатления от масштабов города - скорее, наоборот. По мере того, как проходили минуты, а улицы все продолжали мелькать мимо, тысяча за тысячей, ослепляя глаза все тем же насыщенным цветом домов, уходивших под небеса, величие этого труда переставало казаться эпическим и все более наводило на мысль о безумии. При всем очаровании красок, идеальности пропорций и совершенстве отделки город был бредом сумасшедшего, навязчивой галлюцинацией, которая отказывалась успокоиться до тех пор, пока не покрыла каждый квадратный дюйм этого Доминиона памятниками своей собственной неутомимости. На улицах по-прежнему не было видно ни одного обитателя, и в сердце Миляги закралось подозрение, которое он в конце концов выразил вслух - правда, не в форме утверждения, а в форме вопроса:

– Кто живет здесь?

– Хапексамендиос.

– А еще кто?

– Это Его город, - сказал Нуллианак.

– А в нем есть горожане?

– Это Его город.

Ответ был достаточно ясен. В городе не было ни одной живой души, а колыхание виноградных лоз и штор, которое он замечал в начале пути, либо было вызвано его приближением, либо, что более вероятно, было игрой иллюзий, которой забавлялись пустые здания, чтобы скоротать столетия.

Но в конце концов, после того как они миновали бесчисленное множество неотличимых друг от друга улиц, стали появляться кое-какие признаки едва ощутимых изменений. Буйные краски постепенно становились все более насыщенными, а бока камней казались такими лоснящимися, словно они вот-вот должны расплыться и потечь. Отделка фасадов стала еще более утонченной, а пропорции - совершенными, что навело Милягу на мысль о том, что они приближаются к первопричине этого города, а районы, над которыми они пролетали вначале, были лишь имитациями, выхолощенными от непрестанного повторения.

Подтверждая подозрение о том, что путешествие близится к концу, проводник Миляги заговорил.

– Он знал, что ты придешь, - сказал он.
– Он послал часть моих братьев на границу, чтобы встретить тебя.

– А вас много?

– Много, - сказал Нуллианак.
– Минус два.
– Он обернулся на Милягу.
– Но ты-то, конечно, об этом знаешь. Ведь это ты их убил.

– Если б я этого не сделал, они бы убили меня.

– А разве не было бы это предметом гордости для нашего племени?
– сказал Нуллианак.
– Убить Сына Бога...

Его молнии засмеялись, но веселости в этих звуках было не больше, чем в хрипе умирающего.

– А ты не боишься?
– спросил его Миляга.

– А чего я должен бояться?

– Говорить такие вещи, когда мой Отец может тебя услышать?

– Он нуждается во мне, - ответил Нуллианак, - а я не нуждаюсь в том, чтобы жить.
– Наступила пауза.
– Хотя мне будет жаль, если я не приму участия в уничтожении Доминионов, - добавил он, поразмыслив.

– Почему?

– Потому что ради этого я был рожден. Слишком долго я жил, дожидаясь этого дня.

– Как долго?

– Много тысячелетий, Маэстро. Много-много тысячелетий.

Мысль о том, что он летит рядом с существом, которое прожило во много раз более долгую жизнь, чем он сам, и рассматривало грядущее уничтожение как главную ее цель, заставила Милягу замолчать. Интересно, как долго еще Нуллианакам дожидаться своей награды? В отсутствие дыхания и сердцебиения чувство времени оставило его, и он не представлял себе, сколько минут прошло с тех пор, как он покинул тело на Гамут-стрит - две, пять, десять? Но, в сущности, это не имело никакого значения. Теперь, когда Доминионы примирены, Хапексамендиос может выбрать любой удобный момент, и Миляге оставалось утешать себя только тем, что проводник его по-прежнему рядом, и, стало быть, призыв к оружию еще не прозвучал.

Постепенно скорость и высота полета Нуллианака стали снижаться, и вот они уже парили в нескольких дюймах над улицей. Отделка окружающих домов приобрела гротескный характер: каждый кирпич и камень был покрыт тончайшей филигранной резьбой. Но в этом лабиринте орнаментов не было красоты - одно лишь слепое наваждение. Их избыточность производила впечатление не живости и изящества, а болезненной навязчивости, словно бессмысленное, безостановочное кишение личинок. Тот же упадок поразил и краски, нежностью и разнообразием которых он так восхищался на окраинах. Оттенки и нюансы исчезли. Теперь все цвета обрели невыносимую яркость алого, но эта кричащая пестрота не оживляла атмосферу, а, напротив, делала ее еще более гнетущей. Хотя прожилки света по-прежнему струились в камнях, покрывавшая их резьба поглощала сияние, и на улицах царил унылый сумрак.

– Дальше я не могу тебя сопровождать, Примиритель, - сказал Нуллианак.
– Отсюда ты пойдешь один.

– Может быть, я скажу своему Отцу, кто нашел меня?
– сказал Миляга, надеясь, что эта лесть поможет ему выманить у Нуллианака еще какую-нибудь полезную информацию.

– У меня нет имени, - ответил Нуллианак.
– Я - это мой брат, а мой брат - это я.

– Понятно. Жаль...

– Но ты предложил оказать мне услугу, Примиритель. Позволь же мне отблагодарить тебя.

– Да?

– Назови мне место, которое я уничтожу в честь тебя - город, страну, что угодно.

– Но зачем мне это?
– спросил Миляга.

– Ведь ты - сын своего Отца, - ответил Нуллианак.
– Стало быть, ты хочешь того же, что и Он.

Несмотря на всю свою осторожность, Миляга не смог выдавить из себя ни слова и наградил разрушителя кислым взглядом.

– Нет?
– спросил Нуллианак.

– Нет.

– Стало быть, нам нечего друг другу подарить, - сказал он и, не произнося больше ни слова, взмыл ввысь и полетел прочь.