Чтение онлайн

Через час-другой Лизл стала вроде и не такой уродливой. Она была в брюках и куртке ("мужской костюм", о котором я говорил раньше), но рубашка у нее была из мягкого, тончайшего полотна, а прелестный шарфик скреплялся на горле кольцом. Лично я поостерегся бы на ее месте носить мужские лакированные танцевальные штиблеты - одиннадцатого, если не больше, размера, - но в остальном одежда Лизл не вызывала нареканий. Ее короткие волосы были умело уложены, а губы - тут уж я совсем удивился - чуть-чуть подкрашены. Никакие исхищрения не смогли бы скрасить фантастическую уродливость ее лица, однако она была грациозна, имела прекрасный, завораживающий голос и обладала умом настолько острым, что умело избегала его выказывать, предоставляя Айзенгриму играть в разговоре первую скрипку.

–  Так вот, - сказал он, - что мы делаем. Мы создаем магическое шоу уникального качества; прежде чем отправиться в мировое турне, мы хотим довести представление до блеска. Пока оно совсем сырое - о, вы очень любезны, но все же я вынужден с вами поспорить, оно совершенно сырое - по сравнению с тем, каким мы хотим его сделать. Мы хотим сочетать высочайший класс работы с шармом и романтической пышностью, какие ассоциируются обычно с балетом - с европейским балетом, а не с этой американской физкультурой. Вы знаете, что в наши дни театр почти отказался от шарма - артисты желают быть потными и достоверными, а драматурги прилюдно колупаются в своих язвах. Ну и ради Бога - таков, значит, дух времени. Но во все времена рядом с этим модным духом присутствовал и другой, прямо ему противоположный. Сейчас это подспудное стремление ориентировано на романтику, на чудеса. Именно это мы хотим предложить публике, но только не с согбенной спиной, не с угодливой улыбочкой, а с достоинством. Вы должны были заметить, что мы не слишком-то улыбаемся в ходе представления и не шутим. В шоу такого рода улыбка - это первый шаг к раболепству. Посмотрите на фокусников, работающих в ночных клубах, они прямо из кожи вон лезут, чтобы завоевать любовь публики, чтобы все думали: "Ну до чего же забавный парень", - а ведь нужно совсем не это, нужно, чтобы думали: "Какой блестящий парень, какой загадочный парень". Это главная болезнь развлекательного жанра: любите меня, приласкайте меня, погладьте по головке. Мы хотим совсем иного.

–  Ну и чего же вы хотите? Чтобы вас боялись?

–  Чтобы нами поражались. Это не самовлюбленность. Люди хотят чем-то восхищаться, чему-то изумляться, а весь дух нашего времени целенаправленно мешает им в этом. Они с радостью заплатят за возможность поизумляться. Неужели война никого ничему не научила? Гитлер сказал: "Удивляйтесь мне, восторгайтесь мной, я могу сделать то, что другие не могут", - и немцы сбежались к нему, сшибая друг друга с ног. Мы же предлагаем нечто совершенно невинное: развлекательное зрелище, способное напитать изголодавшуюся часть духа. Но из этого ничего не выйдет, если людям, которые нами восхищаются, будет позволено ласкать нас, панибратствовать с нами, покровительствовать нам. Поэтому у нас есть план.

–  Какой план?

–  Что шоу должно непрерывно поддерживать свой имидж. Меня не должны видеть вне сцены - ну разве что при достаточно серьезных обстоятельствах; я не должен показывать фокусы вне театра. При любых встречах с людьми я должен быть изысканным джентльменом, вызывающим к себе почтение, а не так, приятным мужиком, парнем из соседнего подъезда. У всех девушек будет в контракте пункт, что они не принимают ничьих приглашений без нашего предварительного одобрения, не появляются нигде в одежде, не получившей нашего одобрения, не вляпываются в истории со своими дружками и всегда ведут себя как истинные леди. Это, как вы понимаете, очень не просто. Сама Фаустина доставляет мне уйму головной боли, она абсолютно не умеет одеваться и ест словно с голодного острова.

–  Если кто и согласится на такую жизнь, то только за большие деньги.

–  Конечно. Поэтому труппа должна быть очень маленькой, а жалованье очень соблазнительным. Людей мы подберем.

–  Извините, пожалуйста, но вы все время говорите: мы сделаем то, мы сделаем се. Это что, царственное "мы"? Если так, у вас могут быть нелады с психикой.

–  Нет. Конечно нет. Когда я говорю "мы", я имею в виду Лизл и себя. Я маг. Она - самодержица труппы, скоро вы это и сами поймете.

–  И почему же это она самодержица?

–  Это вы тоже поймете.

–  Не знаю, не знаю. Зачем я вам нужен? Иллюзионист из меня аховый, даже хуже, чем тогда, в Дептфордской народной библиотеке.

–  Это не важно. Вас хочет Лизл.

Я взглянул на Лизл, улыбавшуюся настолько очаровательно, насколько позволял ей кошмарно выпирающий подбородок, и сказал:

–  Она ничего про меня не знает и не может знать.

–  Вы недооцениваете себя, - заговорила Лизл.
– Разве не вы написали "Сто святых для путешественников"? А "Забытые святые Тироля"? А "Кельтские святые Британии и Европы"? Вчера, когда Айзенгрим мельком сказал, что видел вас среди зрителей, я сразу захотела с вами встретиться. Я благодарна вам за обилие сведений, но еще больше - за удовольствие от чтения вашей восхитительной прозы. Нам не так-то часто выпадают встречи с выдающимися агиографами.

Магия бывает разная. Эти немногие фразы открыли мне, что Лизл совсем не так уродлива, как мне думалось, что эта деформированная оболочка держит в жестоком заточении женщину выдающегося интеллекта и обаяния. Я без труда распознаю лесть, но мне редко приходится ее слышать. Кроме того, бывает лесть и лесть, эта же лесть была самого лучшего розлива. И что же это за женщина, если она знает такое слово, как "агиограф", на чужом для себя языке? Никто, кроме болландистов, не называл меня так прежде, а ведь я не отдал бы этот титул, даже чтобы зваться Царем Островов*. ["Цари Фарсиса и Островов принесут ему дань" (Пс. 72:10) Здесь "Острова" - средиземноморские острова.] Восхитительная проза! Нужно посмотреть, что будет дальше.

Услышав лесть в свой адрес, многие люди стараются сразу же показать себе и окружающим свою практичность и рассудительность, дабы скрыть тот печальный факт, что они заглотили приманку. Я тоже из этой породы.

–  Ваш план кажется мне ужасно непрактичным, - заявил я.
– В наше время гастролирующему шоу нужно выступать перед большими аудиториями и иметь сильную внешнюю поддержку, иначе оно просто прогорит. Вы планируете зрелище самой высокой пробы. Что позволяет вам надеяться на успех? А вдруг и вы прогорите? Я-то, конечно же, ничего не могу вам посоветовать на этот счет.

–  А мы вас и не просим, - сказала Лизл.
– За советами по финансовым вопросам мы обращаемся к финансистам, вы же нас интересуете как человек с несомненным вкусом. Кроме того, нам нужна от вас некая не совсем обычная помощь.

Иными словами, не суй свой нос в денежные вопросы, если ничего в них не петришь. Но что же это за не совсем обычная помощь?

–  Каждый маг издает свою автобиографию для продажи в театре и прочих местах, - продолжала Лизл.
– По большей части эти книжонки совершенно ужасны, и все они написаны чужой рукой - литературными неграми, если я не путаю выражение. Мы же хотим иметь автобиографию, равноценную по качеству нашему шоу. Она должна быть написана очень хорошо, но в то же время просто и убедительно. Вот тут-то и появляетесь на сцене вы, дорогой Рамзи.

Она кокетливо накрыла мою ладонь своей исполинской клешней.

–  Вопрос о том, чтобы я написал эту штуку под своим собственным именем, даже не подлежит обсуждению.

–  Ни в коем случае. Важно, чтобы это была именно автобиография. Мы просим вас стать негром. Понимая некоторую оскорбительность нашей идеи для такого, как вы, писателя, мы предлагаем вам существенный гонорар. Три с половиной тысячи долларов это совсем не плохо, я интересовалась расценками.

–  Но и не слишком хорошо. Прибавьте сюда половину доходов от продажи, и я подумаю.

–  Вот что значит шотландская кровь!
– рассмеялся Айзенгрим; за все это время я впервые услышал, как он смеется.

–  Хорошо, тогда подумайте, о чем вы меня просите. Это же не просто биография, книгу нужно полностью высасывать из пальца. Надеюсь, вы не думаете, что публика проглотит, не поперхнувшись, утонченного джентльмена, родившегося в медвежьем углу Канады в семье баптистского священника...

–  Ты никогда не говорил, что твой отец был священником!
– воскликнула Лизл.
– Все-таки как много у нас общего. В семье моего отца было много священников.