Чтение онлайн

— Наверное, да, — промямлил Гриффитс, вздыхая.

— Я мог бы тебе рассказать несколько случаев, — продолжал я любимую тему. — Чего только люди не делают, чтобы обойти закон! Вот было один раз...

— Слушайте! — оборвал меня Гриффитс, сжимая побелевшие кулаки. — На кой черт мне ваши дурацкие истории? Меня тошнит от вашего отношения ко всему этому делу. Для вас это словно задача из учебника... Вы что, не понимаете, что там, внизу, девушка? Живой человек, такой же, как мы с вами! Она в опасности, а вы все про инструкции и правила! У вас что, совсем нет чувств?

Он явно был уже на пределе.

— Спокойней! — Я положил руку ему на плечо. — Я понимаю, там твоя девушка, и мне действительно жаль. Вчера у меня заявитель умер в больнице, и мне тоже было жаль. С тех пор как приняли Закон об Общественной Значимости, умерло более девяти тысяч человек, которые до 2012 года могли быть спасены. И мне их тоже жаль. Но все это делается ради общего блага. Нельзя же за всех так переживать. Надо научиться принимать эти вещи как они есть.

— Может быть, — пробормотал Гриффитс, чуть подумав. Конечно же, он со мной не согласился, просто не хотел ссориться с единственным человеком, который может ему помочь.

В этот момент у фургона затормозила черная легковая автомашина, из нее вышел аккуратно одетый мужчина. Пробравшись через обломки, он подошел к нам.

— Пресса, — объявил он, предъявляя удостоверение. — Как нам сообщили, там, внизу, осталась девушка?

— Правильно, — охотно подтвердил Гриффитс.

Я прекрасно понимал, о чем он думает. Мол, может быть, этот человек через свою газету на что-то повлияет. Может, удастся расшевелить общественные симпатии, поднять шум и выбить что-нибудь вроде правительственной субсидии. Он продолжал рассказывать, но я-то отлично знал, что он попусту тратит время. Если система поддастся один раз, все тут же выстроятся в очередь — и конец системе.

— Спасибо. — Человек из «Нэшнл дейли» закрыл записную книжку и спрятал ее в карман. — Не возражаете, если я вас сфотографирую?

Удивительно вежливый репортер. Он снял расстроенного Гриффитса на фоне каменных обломков.

— Так, хорошо. Как насчет девушки? Руфь? У вас случайно нет ее фото, которое я мог бы использовать?

— Есть. — Гриффитс извлек фотографию и вручил ему.

Корреспондент внимательно изучил ее, наклоняя под разными углами, закрывая по очереди разные участки рукой и при этом тихонько насвистывая.

— Да. Ладно, — произнес он, возвращая фото. — Я вам сообщу, если она понадобится. Вообще-то я не уверен, что этот материал удастся использовать. Недостаточно... э-э-э... остроты. Нет сюжета. Возможно, я зря тратил время. Ну ладно. Я поехал. — Он шаркнул ножкой, пожал каждому из нас руку и ушел.

— В чем дело? — спросил Гриффитс, задетый его стремительным отъездом.

— Ты же слышал, что он сказал. Неинтересно. Да я и не думаю, что это имеет значение. Было бы только хуже: понаехали бы зеваки, путались бы тут под ногами.

Ответ его потонул в реве неожиданно включенных двигателей. Экскаватор дернулся, наклонился и съехал с платформы на каменистый грунт. Развернулся со скрежетом гусениц и пошел вверх по склону. Из кабины на нас молча смотрел Джеф.

Работа началась.

В этот день я ушел часов в пять. Гриффитс остался под моросящим дождем, наблюдая, как рабочие налаживают прожекторы. На службу заходить не хотелось, и вообще я смертельно устал. Что-то было в этой ситуации — черствость экскаваторщиков, поведение корреспондента, просто отношение к случившемуся всех, включая и меня самого, — что не давало мне покоя целый день и выворачивало душу наизнанку. К концу дня я ненавидел уже всех подряд. Больше всего себя. Никак не мог избавиться от мысли об этой невзрачной девчонке, заваленной там, под землей.

Ни к чему хорошему это привести не могло. Это — ощущение, которое иначе как симпатией не назовешь, и я старался гнать его прочь. Подобные чувства могут стоить мне должности, могут превратить меня в одного из тех безликих тысяч, что едут каждое утро по самодвижущейся полосе к Юго-Восточному Промышленному Комплексу. Я мог бы стать таким же, как Гриффитс, — механиком, у которого от силы 800 кредиток в год. Дорис такое вряд ли понравится: для нее общественное положение всегда значило очень много. До сих пор помню тот случай, когда из-за незначительной поломки в машине нам пришлось ехать на самодвижущейся полосе. Помню ее лицо, этот застывший взгляд, когда она стояла, покачиваясь в такт движению, в окружении рабочих в комбинезонах. Она ушла в себя, мысленно съежилась, словно пытаясь уменьшить воздействие физического контакта с толпой. Казалось, она говорила тем самым: «Да, может быть, я и стою здесь с ними, но душой я вовсе не здесь, я выше».

Может быть, так оно и есть, когда ее муж, то есть я, приносит домой четыре тысячи в год. Она может себе позволить витать где-то там. Говорят, все люди созданы равными, и в соответствии с этим каждому по рождению назначается Основная Индивидуальная Значимость в 600 кредиток. Но время идет, и Природа берет свое: кто лезет, тот оказывается наверху. Как я. А Гриффитсы и их невзрачные девчонки остаются позади, не способные вырваться из затягивающей массы. А почему, собственно, нет? Они уже отличаются. Они доказали, что хуже. Вот это и есть дарвинизм.

Хорошая у нас Система. Самая лучшая!

Наверно, поэтому в тот вечер я напился, и, когда пришел домой, мне стало плохо. Дорис тут же устроила сцену. Я послал ее к черту. Громко, так чтобы могли слышать соседи. В соседней квартире живут люди с Уровнем Общественной Значимости всего в 1500 кредиток. Один только бог знает, как они расплачиваются за жилье.

Весь следующий день я сидел в своем кабинете и думал о том, как идут дела на шахте. Форбс не появлялся, слава богу. И без его тотальных проверок я чувствовал себя отвратительно. Еще через день после полудня я не выдержал. Сказал Эклесу, что ухожу, и вышел, не обращая внимания на его трескотню о назначенных на вторую половину дня приемах. Сел в машину и поехал к шахте.

Выбираясь из кабины — слава богу, дождя не было, — я заметил одинокую фигуру Гриффитса на склоне холма, из которого чудовищные челюсти экскаватора уже выгрызли огромный кусок. Гриффитс глядел в яму, дна которой я еще не мог видеть. Экскаватор стоял, и вокруг было подозрительно тихо. Работа остановилась, и я подумал, что экскаваторщики решили произвести очередные расходы из графы «Разное».

— В чем дело? — спросил я Гриффитса.

Выражение его лица осталось неизменным. Он посмотрел на меня невидящим взглядом и опять уставился на дно ямы.

Рабочие курили, облокотясь на впившийся в землю ковш экскаватора. Пока я спускался к ним в яму, они не сводили с меня глаз.

— Плохи дела, — коротко сказал один из них, не вынимая изо рта сигарету.

— О господи! — Я огляделся, пытаясь найти объяснение их бездеятельности, и ничего не обнаружил. Они ждали, когда я спрошу.

— Ну, какие трудности?

Вместо ответа Джеф взял лом и выразительно ударил по земле. Звякнуло. Я наклонился и разгреб крошево из сланца ладонью.

Под сланцем оказался слой сплошного гранита.