Чтение онлайн

В Орше начал активно тренировать память. Поставил перед собой задачу: выучить наизусть поэму Лермонтова «Мцыри». Когда-то я в школе, как и все, учил две главы, тут выучил наизусть полностью. Затем была «Новая Земля» Якуба Коласа – мое самое любимое и близкое по духу произведение. Десятки русских и белорусских авторов. После удивлял и жену, и знакомых чтением стихотворений.

В тюрьме перечитал, сделал для себя много выписок великого русского историка Василия Ключевского. Особенно поразили, заставили смотреть, думать иначе страницы, посвященные Смутному Времени начала XVII века, судьбе русских самозванцев, рвущихся на престол. Один из этих самозванцев, вошедший в историю под именем «тушинского вора» и Лжедмитрия II, был ведь земляком Александра Лукашенко – шел «брать» Москву из Шклова. Цикличность истории наталкивает на определенные параллели. И когда в тюрьме накануне суда писал открытое письмо белорусскому президенту, я сознательно провел такую параллель. Мне казалось: ну, если уж не меня, то хотя бы Ключевского человек, называющий себя историком (по первому образованию), должен послушать. Дальнейшие события показали, что и урокам Ключевского Александр Григорьевич внять не способен.

И еще несколько штрихов к тюремному быту. Телевизор. Аппарат разрешают иметь в изоляторах и внутренней тюрьме КГБ, и на Володарке, и в Жодинском. Передают родственники. Но не во всех камерах можно смотреть на комнатную антенну. В Оршанской колонии телевизор с наружной антенной и хорошего качества приемом, в так называемой ленинской комнате. Художественные фильмы, мыльные и бандитские сериалы – самые популярные передачи у заключенных, они скрашивают им время, позволяют хоть как-то отключиться от гнетущей тюремной реальности. Я редко смотрел телевизор, больше читал, запоминал наизусть стихи, начинал серьезно заниматься немецким языком по книгам и словарю, презентованными господином Виком. Смотрел разве что выпуски новостей и, конечно же, прямую трансляцию селекторных совещаний с участием Лукашенко – великолепное зрелище с избиением «младенцев». Как многие сюжеты в «Панораме» вроде изгнания Куличкова из президентской резиденции. Или «распятие» председателя Белкоопсоюза Владыки в присутствии пайщиков, сгорбленный в клюку в верноподданическом экстазе Мясникович. Смотрел с грустью на некогда уважаемых державных людей, и в голову пришла неожиданная мысль: а мне тут лучше, во всяком случае, достойнее, чем им на свободе. Скорее – это я на свободе, они – в рабстве.

И еще не пропускал трансляций из праздничных богослужений – как православных, так и католических. И вовсе не потому, что вдруг прозрел и стал чуть ли не фанатичным верующим. Скорее это возвращение на каком-то почти генном уровне. Слушая даже по телевидению богослужение в храме, чувствуешь какую-то неземную благодать. И, извините меня, стыд при появлении в храме «православного атеиста» со свитой. Вот он шествует по красной ковровой дорожке, владыка Филарет и верующие с двух сторон: «Христос воскрес», «Христос воскрес». Он приложив руку к сердцу, кланяется: «Спасибо, спасибо…» Будто всерьез воспринимает себя Христосом. А после… Руководитель светской власти не позволяет себе вещать в божественных храмах, даже когда-то сумасбродные римские императоры вроде Нерона, Калигулы навещали храм, чтобы склонить гордыню, помолиться, а не вещать с амвона. Не понимаю владыку Филарета… И вообще, глядя на эту натянуто-благообразную компанию, не верующую ни в Бога, ни в черта, с зажженными свечами в руках, взирающих не на иконы, а на своего шефа, так и вспоминается библейское изгнание фарисеев из храма. Жаль, некому изгнать.

Из Жодинского СИЗО меня вновь перевели в Минскую «Володарку». Врезалась в память встреча с, так сказать, «товарищем по несчастью». Тип был весьма интересный: за сорок лет жизни он всего две недели проучился в каком-то ПТУ и месяц где-то проработал. Остальное проводил то в «бегах» от милиции, то в ожидании суда, то в ожидании освобождения. Выходил, тут же брался за старое (воровство) и вскоре вновь возвращался на нары. На этот раз на «Володарку» он пришел уже «по мокрому делу». Весь рассиненный, исколотый. Родом из-под Минска, в деревне, где до сих пор живет мать. Слово за слово, как и положено.

У моего «опытного» сокамерника песня заведена чуть ли не на всю жизнь: во всем виноваты коммунисты – не дали ему жить! «Как же я мог тебе мешать жить? – не смолчал я. – Если я работал по двенадцать часов в сутки, а ты на нарах грелся, а всего месяц за всю жизнь протрудился?!» Он вспыхнул: «Ах вы, коммуняки недорезанные! Я же тебя порву!» Я лежал на втором этаже нар, а он метался по трехметровой камере, орал что-то маловразумительное. И я вдруг вспомнил виденные на свободе фильмы о войне, где фашисты требовали выйти вперед «коммунистен унд юден». Убить он меня не убьет, и я его вряд ли разложу – он мужик здоровый. Резко вскочил, преградил ему путь и сказал просто: «Бей!». Он остановился, будто споткнулся. Умолк. Третий наш сокамерник, бывший шофер, тоже не любит коммунистов. Он наблюдает, спрашивает моего «оппонента»: «Ну, так что?» Подначивает. Тот разразился как минимум двадцатиэтажным матом, успокоился и сказал: «Если ж я его трону, мне за нарушение режима влепят семь лет!» Еще раз выругался и ушел в свой угол. Больше о коммунистах он не вспоминал…

А я, лежа на нарах, думал: а почему они так не любят коммунистов? Чем кончил коммунист Петр Машеров, что он оставил своим дочерям, кроме светлого имени?

Знаю, чем кончил коммунист Юрий Хусаинов – его вдова была вынуждена продавать выращенную на даче зелень, чтобы сводить концы с концами. Лично видел вдову трагически погибшего председателя Верховного Совета БССР Федора Сурганова: еще при Кебиче ее согнали с обжитой правительственной дачи, дали какой-то участок на песке и поставили на этой заброшенной пустоши для отвода глаз будку. Там ничего не росло, и она пришла ко мне, как к министру сельского хозяйства, чтобы попросил председателя соседнего колхоза привезти машину навоза на этот клочок земли в пять соток, чтобы там хоть что-то выросло! Я помню ее натруженные узловатые руки, ее старомодный кримпленовый костюм. Она и ко мне-то пришла лишь потому, что была знакома с моим секретарем Ириной, и та убедила ее, что я помогу.

Может быть, сегодня не так уж и модно писать на эту тему. Но те, кого «демократически» «избрал» народ, готовят новую революцию, новый бунт. Если сегодня заткнули рты рабочим, и они молчат, – ведь это не навсегда. И профсоюзы забиты и унижены тоже не навсегда. И когда случится этот взрыв народного недовольства, боюсь, очень многие из тех, кто считает себя сегодня «государственными деятелями» пожалеют о том, с каким пренебрежением относились они к народным нуждам. «Новые» это чувствуют, знают и потому деньги свои держат зачастую «за бугром». Многие и паспорта запасные имеют.

Накануне суда мне передали для ознакомления мое дело. Оно произвело на меня удручающее впечатление. До тех пор думал о наших следственных органах несколько лучше. Поразил низкий уровень общей грамотности – следователи не знали элементарных правил русского языка, не говоря уже о содержательной части. Тридцать томов дела содержали по пять – шесть копий одного и того же документа. Как потом рассказывал мне Олег Божелко, следователь Иван Бранчель должен был регулярно представлять дело для ознакомления лично президенту. Вот и собирали, подшивали, чтобы продемонстрировать свое усердие по раскрутке компромата на Леонова. Лукашенко листал пухлые тома документов, хвалил за кипучую работу. Суду же потребовалось всего полтома (остальное можно было сдавать в макулатуру). Несколько томов, например, содержали запросы во все города и веси Республики Беларусь: какой недвижимостью владеет семья Леоновых? Можете представить, каково приходилось моим несчастным однофамильцам, которых терроризировали вопросом: в какой степени родства они со мной состоят, какая моя собственность имеется у них.

«Дело Леонова» стояло на контроле у главы государства, по должности обязан был следить за ним и генеральный прокурор Олег Божелко, когда-то работавший со мной в Могилевском обкоме партии. Я писал ему письма по существу дела, но он ни разу не ответил. Позже, когда я уже был на свободе, а Олег Александрович находился в России, мы встретились. Он честно объяснил, почему не отвечал: «Я все равно ничего не мог бы изменить. Мне было сказано главой государства: ты туда не вмешивайся».

У меня нет оснований не верить Божелко.

Судя по всему, Лукашенко с моим делом ознакомился крайне халатно. Бранчель носил ему все эти пухлые тома, Лукашенко видел, как они растут, – и ему было этого достаточно. Он просто не вникал в суть дела. Да, видимо, ему и надобности такой не было: он уже публично озвучил «компромат», а их задача доказать, подвести под «статью». Если бы он даже в полглаза посмотрел, увидел бы, что дело шито белыми нитками. В томах, например, результаты проверки по многочисленным объектам недвижимости, якобы принадлежавшим семье Леонова, и во всех бумагах одно и то же: проверяемый объект не принадлежит семье Леоновых. Тома протоколов допросов строителей – и ни одного факта нарушения. Точь в точь, как с «делом» Владимира Семенова, директором Могилевского комбината шелковых тканей, арестованного в первые годы лукашенковского правления. Президент знал, что я интересуюсь этим делом, поскольку хорошо знаком с Семеновым. И вот однажды при мне завел разговор на эту тему – было это в колхозе имени Фрунзе Шкловского района, куда Александр Григорьевич приехал «проверить на практике», насколько верны мои предложения по развитию свиноводства. Разговаривая с людьми о положении дел в Могилевской области, он бросил фразу, явно рассчитанную на меня: «Вот тут некоторые ходят, защищают Семенова, а мне следователи принесли шесть томов – представляете, шесть томов уголовного дела! Я, конечно, не буду ковыряться в них, но вы представляете, сколько материала!»

А цена тем томам была в сто долларов командировочных, якобы полученных Семеновым сверх установленных норм при поездке в Вильнюс, – именно это и числится в сухом остатке по делу Семенова.

Так было и со мной. Бранчель носил много томов, но толку от этого не было. Вероятно, Лукашенко думал, что какие-то грешки за мной все-таки водятся, – ведь вся следственная группа так серьезно занималась «делом Леонова». Могу лишь предполагать, что-либо Шейман подсунул ему какую-то бумагу, где написано, что я владею пятью коттеджами и пятью квартирами, либо сам выдумал с целью вылить ушат грязи, скомпрометировать, зная, что не опровергнут, не привлекут к ответственности за клевету и оскорбление личности. Он – вне закона. Привлекают, отправляют на «химию» журналистов за обычную критику его режима.