Чтение онлайн

Настало время по–настоящему обратиться к наследию Питирима Сорокина. Собирательством заниматься, по стопам ехать, чтобы это осталось в памяти навечно. Какая глыба! Он внёс в сознание людей колоссальный заряд энергии – не как Гитлер, не как Сталин, а как добрый гений, в первой десятке.

Японцы своих детей по музеям таскают, чтобы они прониклись историей родины. А мы раскачали лодку… Нам это нужно было ещё вчера. И тем более необходимо будет завтра. Давайте это делать сегодня!

У нас любят говорить об остаточном принципе, когда речь о сохранении культуры. Не такие мы убогие, чтобы сохранять. Мы развиваем.

В России ещё не ставили такую задачу, а в Коми уже появились и региональные учебники (у нас своя энциклопедия, историко–культурный атлас РК – так за многие десятилетия мы наш край не изучали), и, конечно, компьютеризация.

Все дети дороги, все одинаковы. Но не у всех одинаковая доступность к образованию. Поэтому в приоритете сельские дети. Поэтому наши “козявки” играют на большой сцене. Поэтому компьютеризация пошла именно на селе.

Только в ком нуждается страна – в сознательных, образованных гражданах или в роботах с определённым набором навыков, для которых вся жизнь заключена в мониторе компьютера?

Раскрепощённость в мысли, в жизненной позиции делает человека человеком, формирует новое поколение. Они, сегодняшние дети, – другие люди! Но благодаря нам. Это наша забота сделать так, чтобы ребёнок, родившись, мог развить свои способности, не выезжая за пределы республики.

Да, технологии новые, да, жизнь развивается, но лучшей системы, чем взращивание нового поколения на уважении к старшему, не было и нет.

Нас воспитывали. Иногда даже трудно было понять, чей авторитет выше – учителя или родителя. Те и другие – наши корни, потому мы выросли на здоровой почве, а сейчас её надо заново возделывать, как и заброшенную землю, заросшую сорняками, которой по России–матушке гуляет немерено…

В моём детстве в среднюю школу надо было ходить в город, в Иссык-Куль. Преподаватели, классные руководители – и здесь всё те же фронтовики. У нас была учительница ботаники, мы с ней вывели новый сорт сибирских яблок, он так и назывался – “иссыккульский“. Бегаешь, купаешься, гусей пасёшь, а в школу всё равно заглянешь – полить, привить, травку вырвать. Такие красивые яблони получались!

И вот однажды меня забирают с уроков и в сопровождении директора и ботанички ведут в исполком, двухэтажное здание которого было напротив школы. Я иду и думаю: “За что схватили?“ Не могу понять!

Приходим, а мне вручают грамоту Всесоюзной сельскохозяйственной выставки и бронзовую медаль за новый сорт яблок.

Я тогда не понимал, это сейчас бы осознал как величайшее событие. Медаль походила на монетку, была жёлтенькой с каким-то зелёным рисунком в центре.

Это была моя первая – и на долгие–долгие годы последняя! – правительственная награда.

Отнёсся к награде с прохладцей, а вот грамота понравилась сразу: знамёна всех пятнадцати республик, в центре – портрет Сталина, мухинская статуя рабочего и колхозницы, да и написано всё как полагается.

А картошку и яблоки, к слову сказать, где я только не выращивал! Хобби на всю жизнь, привитое в далёкой сельской школе.

Я буду вечно кланяться своим учителям. Мы, наше поколение, выпестованы ими – теми, кто умел сначала пробудить интерес, а потом уж учить…

Случай – явление, при котором нарушается запланированный, прогнозируемый тобой порядок жизни. Вдруг всё меняется. Движется жизнь, случаются случаи, некоторые люди возводят их в ранг знамений, предвестников. Как я отношусь к случайностям и случаям? Отношусь. Туда (наверх) не взываю, решаю сам. Такая вот реакция…

Надо было поступать в институт, а денег нет, жить не на что. Мать с отцом в это время взяли ссуду на строительство дома. Мне казалось, что теперь у нас хоромы. А лет через тридцать приехал, посмотрел: там, где яблони выращивал, кто–то огромный коттедж отгрохал, рядом с ним наш домик не больше собачьей конуры. Но нам там было уютно, хорошо, дом был полон гостей. Наверное, это самое главное в жизни человека.

Накануне поступления мы с другом поехали на озеро, наловили рыбы, поставили бочку на тележку и поехали по нашей улице торговать. Раньше так раздавали, а тут – за деньги. Продали одну бочку, пересчитали барыши. На два билета туда и обратно не хватает. Пошли снова на рыбалку, продали вторую бочку. Теперь должно было хватить.

Я поступил в Свердловский горный институт, и в моей жизни начался важный переходный период – от пацана к молодому человеку.

Жили, учились, а ещё больше вкалывали, чтобы прожить.

Шабашили на стройке, на заводах – пивном и (что важно!) на колбасном, но чаще на цементном. Повязываешь на лицо слой за слоем маску, но всё равно лопатой намахаешься, вагон разгрузишь – выходишь, а нос уже зацементировался, хоть бури его.

В общаге бывало всякое, да и в учебном корпусе мы все вели себя по-разному: кто на лекциях сидел, кто в читалке пропадал, кто на стадионе до седьмого пота вкалывал, а кто и в карты играл.

Но чего мы не гнушались, так это практики, особенно после третьего курса, которая, как лакмусовая бумажка, тут же покажет, что из тебя получается.

Мы пахали вовсю. Обычно нас устраивали на рабочие должности, чтобы можно было хоть какойто копейкой разжиться. Кривой Рог, Нижний Тагил, Кушка, Джезказган… Последний, пожалуй, был самым запоминающимся. Это уже преддипломная практика.

Там я деньги зарабатывал помощником машиниста экскаватора, а практику как рударь проходил помощником бурового мастера. В шахту выезжаешь днём, затем – в карьер, полночи отработаешь, поспишь в общежитии – и снова в шахту. Идёшь пешком через снежные барханы, потому что на автобус денег нет, тебя ветер едва с ног не сбивает.

Итээровцы в отделах знали, что нужно для диплома, материалом снабжали щедро, но это уже обрабатываешь только в Свердловске – пишешь, рисуешь, чертишь.

На шахту тогда в нашем институте впервые дали места, мы туда втроём и поехали. У Брагина (его отец был начальником штаба Уральского военного округа) что-то случилось, он улетел, остались вдвоём с Юрой Шрейдером, мы его Юшей звали. У него было одно удивительное качество: он умел быть преданным другом, причём в такой степени, что ради дружбы был готов действительно на всё. Таких людей единицы.