Рабы свободы: Документальные повести
Шрифт:
Вопрос. Каковы ваши взгляды на советскую действительность и ваше отношение к политике Коммунистической партии и Советской власти?
Ответ. Мои взгляды на советскую действительность и мое отношение к политике Коммунистической партии и Советской власти определяются моими реакционными религиозно-философскими воззрениями.
Происходя из старинного старообрядческого рода, идущего по линии матери от протопопа Аввакума, я воспитан на древнерусской культуре Корсуня [107] , Киева и Новгорода и впитал в себя любовь к древней, допетровской Руси, певцом которой я являюсь.
107
Корсунь — древнерусское название Херсонеса, города на берегу Черного моря.
Осуществляемое при диктатуре пролетариата строительство социализма в СССР окончательно разрушило мою мечту о Древней Руси. Отсюда мое враждебное отношение к политике Компартии и Советской власти, направленной к социалистическому переустройству страны. Практические мероприятия, осуществляющие эту политику, я рассматриваю как насилие государства над народом, истекающим кровью и огненной болью.
В. Какое выражение находят ваши взгляды в вашей литературной деятельности?
О. Мои взгляды нашли исчерпывающее выражение в моем творчестве. Конкретизировать этот ответ могу следующими разъяснениями.
Мой взгляд, что Октябрьская революция повергла страну в пучину страданий и бедствий и сделала ее самой несчастной в мире, я выразил в стихотворении «Есть демоны чумы, проказы и холеры…», в котором я говорю:
Год восемнадцатый на родину-невесту, На брачный горностай, сидонские опалы Низринул ливень язв и сукровиц обвалы, Чтоб дьявол-лесоруб повыщербил топор О дебри из костей и о могильный бор, Не считанный никем, непроходимый…А дальше:
Чернигов с Курском! Бык из стали Вас забодал в чуму и в оспу, И не сиренью — кисти в роспуск, А лунным черепом в окно Глядится ночь давным-давно…И там же:
Вы умерли, святые грады, Без фимиама и лампады До нестареющих пролетий. Плачь, русская земля, на свете Несчастней нет твоих сынов. И адамантовый засов У врат лечебницы, небесной Для них задвинут в срок безвестный… [108]108
Сидонский — из Сидона, древнего города в Финикии, на восточном побережье Средиземного моря; адамантовый — алмазный. По преданию, из адаманта были сделаны врата ада.
Я считаю, что политика индустриализации разрушает основу и красоту русской народной жизни, причем это разрушение сопровождается страданиями и гибелью миллионов русских людей. Это я выразил в своей «Песне Гамаюна» [109] … Более отчетливо и конкретно я выразил эту мысль в стихотворении о Беломорско-Балтийском канале [110] , в котором говорю:
То беломорский смерть-канал, Его Акимушка копал, С Ветлуги Пров да тетка Фёкла. Великороссия промокла Под красным ливнем до костей И слезы скрыла от людей. От глаз чужих в глухие топи…109
Гамаюн — птица вещая в христианских легендах и апокрифах.
110
Беломорско-Балтийский канал — одна из социалистических строек «на костях», место гибели многих тысяч заключенных.
А дальше:
Россия! Лучше б в курной саже ………………………………………………… Чем крови шлюз и вошьи гати… От Арарата до Поморья.Окончательно рушит основы и красоту той русской народной жизни, певцом которой я был, проводимая Коммунистической партией коллективизация. Я воспринимаю коллективизацию с мистическим ужасом, как бесовское наваждение. Такое восприятие выражено в стихотворении, в котором я говорю:
Скрипит иудина осина И плещет вороном зобатым, Доволен лакомством богатым, О ржавый череп чистя нос, Он трубит в темь: колхоз, колхоз! И подвязав воловий хвост, На верезг мерзостной свирели Повылез черт из адской щели — Он весь мозоль, парха и гной, В багровом саване, змеей По смрадным бедрам опоясан…Мой взгляд на коллективизацию, как на процесс, разрушающий русскую деревню и гибельный для русского народа, я выразил в своей поэме «Погорельщина», в которой картины людоедства я заканчиваю следующими стихами:
Так погибал Великий Сиг Заставкою из древних книг, Где Стратилатом на коне, Душа России, вся в огне, Летит по граду, чьи врата Под знаком чаши и креста [111] .111
Великий Сиг —выговское общежительство старообрядцев на Онежском озере; Стратилат Феодор— христианский святой, великомученик.
В. Кому вы читали и кому давали на прочтение цитируемые здесь ваши произведения?
О. Поэму «Погорельщина» я читал главным образом литераторам, артистам, художникам. Обычно это бывало на квартирах моих знакомых, в кругу приглашенных ими гостей. Так, читал я «Погорельщину» у Софьи Андреевны Толстой [112] , у писателя Сергея Клычкова, у писателя Всеволода Иванова, у писательницы Елены Тагер [113] , у художника Нестерова и в некоторых других местах, которые сейчас вспомнить не могу.
112
Толстая С. А. (1900–1957) — внучка Льва Толстого, последняя жена Сергея Есенина.
113
Тагер Е. М. (1895–1964) — поэт, прозаик, переводчик. С 1938 г. по 1956-й находилась в заключении.
Остальные процитированные здесь стихи незаконченные. В процессе работы над ними я зачитывал отдельные места — в том числе и стихи о Беломорском канале — проживающему со мной в одной комнате поэту Пулину. Некоторые незаконченные мои стихи взял у меня в мое отсутствие поэт Павел Васильев. Полагаю, что в числе их была и «Песня Гамаюна»…
Поступок Павла Васильева упомянут здесь не случайно. Клюев, видимо, считал его виновником своего ареста. Он взял у Клюева стихи, которые были поставлены ему в вину, взял без разрешения. И он же, как мы знаем, рассказал своему родственнику Гронскому что-то такое, что дало повод тому позвонить Ягоде. Можно предполагать, что это что-то касалось не только интимной жизни Клюева, но и его крамольных стихов, таких как «Песня Гамаюна».
Свои показания Клюев подтверждает стихами — потому они и сохранились в деле, не были уничтожены, что служили доказательством его антисоветских взглядов. Так же было и с Мандельштамом. Оба поэта дали следствию неопровержимую улику — свои поэтические строки — и тем выдали себя с головой, потому что дышали, страдали и мыслили стихами. Да и как может быть иначе: искренность — природа поэзии!
За время работы в архивах Лубянки передо мной прошли десятки писательских судеб. По-разному вели себя люди, попадая в руки Органов. Одни сразу, послушно давали любые показания, даже и без особого нажима каялись в несуществующих грехах. Другие сдавались на каком-то этапе следствия, не в силах противостоять насилию. Третьи меняли тактику и, дав требуемые показания, отрекались от них во время суда.