Чтение онлайн

– А этих людей, которые шагают по головам, так я вообще не хочу их знать! – Иван схватил со стола мамин бокал с минералкой (Ольга Николаевна зажмурилась) и полил кактус. – Этих внуков, в которых души не чаяли, а они звонят раз в месяц, потому что у них своя жизнь! – обернулся он к маме. – Какая своя? Чья своя? Что же, и не Богова?

Слова получились решительные, жест смешной. Иван умолк – как будто, вдруг отлетев, с высоты взглянул на свою громкую реплику. Он тихо подвинул кресло и сел за компьютер восстанавливать сброшенные данные.

Ольга Николаевна приблизилась и похлопала его по плечу.

– Ну-ну! Не переживай! – сказала она. – Я как раз хотела выяснить, так ли ты свят, как кажешься? И теперь вижу – конечно, свят, свят! Аминь!

Иван не то чтобы переживал, но молча дивился своему припадку. Маме грустно, трудно, у неё нет мужа, нет дела. Она не молода. А сын лезет к ней с моралью! Разве мораль он ей обещал? Нет, обещал помощь.

Достаточно раскаявшись, он решил подойти к вопросу конструктивно и задумался: где взять дело? Такое, чтоб удовлетворить мамино социальное чувство и потребность в поклонниках.

Иван думал долго и ровным счётом ничего путного не приходило ему в голову. Тогда он отчаялся и позвонил Косте.

– Ну ты даёшь! – искренне негодовал Костя. – Выходные – это же самое жаркое время! А на следующей неделе вообще завал! Ладно! – решительно произнёс он. – На завтрак я, пожалуй, зайду.

И Костя зашёл на завтрак. Он был весел, свеж, тороплив. Смотал с горла шарф, растёр закоченелые руки, и, измерив Ольгу Николаевну опытным девятнадцатилетним взглядом, к радости Ивана, взял её под свое покровительство.

– Что, опять? – спросил он, садясь к ясно и празднично убранному столу. – Английский завтрак?

– Да, это хороший званый завтрак, – подтвердил Иван. – В твою честь, между прочим.

– Вы видите, до чего человек докатился? – сказал Костя, оборачиваясь к Ольге Николаевне. – Его увлекают завтраки!

Ольга Николаевна смотрела обескуражено, ещё не зная, улыбнуться ей, или нахмуриться, или принять нейтрально-светский тон.

– Но я считаю, – продолжал Костя, – его ещё можно спасти. Главное – выгнать из дому. Вот вы приехали – отлично! Теперь не отмажется, что ему не с кем оставить родственников. И остановите же этот кулинарный разврат! – заключил он, окинув накрытый стол своим юным, очень голодным взглядом. На столе были горячие гренки, масло, сыр, ветчина, булки, мёд, волшебная каша и омлет под крышкой.

– Ну нет! Так не пойдёт! Воды и хлеба! – сказал он, взглядывая на заинтригованную Ольгу Николаевну. – В воду выжать лимон, хлеб намазать горчицей! А он что развёл!

– Вот это Костя, мама, – сказал Иван. – Он овсянку кетчупом поливает. И так во всём.

– Это правда! – согласился Костя и вдруг, до ушей улыбнувшись, потянулся с тарелкой за всем, что было на весёлом столе его друга.

Костя держал себя просто, ел много, в том числе и кашу безо всякого кетчупа, говорил на свои привычные темы – клубы, сайты, подвиг, рок. Ольга Николаевна была в курсе Костиных дел. Их small talk удался на славу.

– По природному дару я «творец», – растолковывал ей себя Костя. – Не могу пока что точно определить область – скорее всего, слово. Но прежде чем обращаться к людям, мне надо стать мудрым. Понимаете, я ведь согласен с Гиппократом. Врач, музыкант, писатель – какая разница? Во всех случаях главное – не навреди! Так что сейчас я прохожу подготовительный этап. Я становлюсь мудрым – вот моё занятие! – подытожил он.

– Да, – подтвердил Иван, – у него на это идут все силы.

– Ну а вы? – спросил Костя, прямо взглядывая на Ольгу Николаевну. – Вы-то чем займётесь? Я слышал, хандра на вас набросилась?

Иван внутренне охнул, но Ольга Николаевна не обиделась. Она легко вошла в положение Костиных девятнадцати лет и ответила безо всякого чванства.

– Мне хотелось бы приносить пользу и по возможности не закиснуть, – сказала она. – Я неплохо перевожу с немецкого и французского. У меня есть опыт работы в благотворительных организациях.

– Отлично! – обрадовался Костя – Мы вам что-нибудь найдём! Хотя, знаете что, – вдруг передумал он. – Не надо вам благотворительности. Вам – не надо. Это такое дело, как в «Сталкере» у Тарковского. Если стремление не самое заветное – то лучше и не вляпывайтесь. Только погрязнете в самолюбовании. Есть люди, я видел – им действительно больше ничего не надо, они без этого не могут, как наркоманы. Вот они пусть и благотворят. А вам не надо. У меня есть подруга Маша – она теперь думает, что должна посвятить себя объединению единомышленников, и от этого совсем сдурела. А ведь она прирождённая кружевница – знает коклюшки, вяжет. За спицами я её и полюбил! А теперь у неё всё рукоделие происходит исключительно он-лайн. Так что и вы – не надо, не лезьте.

– Ну а чем же заняться? – спросила мама, лукаво ему подыгрывая.

– Наблюдением! – уверенно сказал Костя. – Наблюдением, анализом и прогнозом. Философией, социологией, психологией, историей. Посмотрите на меня! Меня разрывает просто на куски! Я чувствую, мы с мирозданьем равные соперники! Я должен его обхватить, как в греко-римской борьбе, а мне не хватает рук! Я хочу одновременно держать в голове все законы, все механизмы, природные процессы, исторические закономерности. Алхимия добра! Вот что интересно! Как его синтезировать в человечестве?

– Ты чушь порешь, – сказал Иван.

– Чушь? – крикнул Костя, от возмущения вскочив со стула. – Я ночи не сплю – размышляю над вселенной, а ты говоришь чушь! Ясное дело, это тебе не тосты в тостере! – С наигранным гневом он оглядел стол, сцапал булку и, на ходу выдирая зубами клок, зашагал прочь. – Где мой Державин, которому себя прочту! – крикнул он из коридора.

– Может выйти, проводить? – шёпотом спросила Ольга Николаевна. Иван махнул рукой.

Через полминуты Костя заглянул в дверь, одетый и сияющий.

– Мне правда пора! – сказал он с улыбкой, – Ольга Николаевна, рад знакомству! Будем продолжать, обязательно!

Иван пошёл закрыть за ним дверь.

– Стой! – на пороге шепнул Костя и буквально за грудки вытащил Ивана на площадку. – Дай хоть слово тебе скажу! Знаешь, что произошло? Я выиграл Фолькера! Женька заработался, лепит ошибки, а тут ещё проблемы с сессией. Фолькер это просёк. Всё, говорит, отдохни пока. Дай Косте порулить. Да дело не в сессии! Просто Женька – пуст, и Фолькер это видит. В нём нет резкости, нет никакой асимметрии! Он абсолютно предсказуем…

– И как вкус победы? – перебил Иван.

– Как в «Иване Васильевиче»! Мы с режиссёром Якиным летим в Гагры! – рассмеялся Костя. – В Нижнем будет вечеринка, с молодёжными представителями, на предмет поиска сотрудничества. Мы им, типа, в неформальной атмосфере всё расскажем про наш проект. Я – в новой должности. Левая рука Фолькера. Правая у него уже есть – тётя-адвокат. И заодно он там хочет обкатать несколько песенок. По мне, всё это полный бред, но Фолькер – он такой. Он, знаешь, сквозь бред проходит, как через стену, – вижу цель!

– Костя, и не стыдно тебе? – спросил Иван.

– За что? За Женьку? Не знаю. Ты понимаешь, у меня на данном этапе кончился самоанализ. Времени нет. Я даже сплю с ноутбуком! За всю жизнь не осваивал столько, сколько за эти месяцы. Так что, даже если тут и есть подлость – я её искупил трудом!

Сказав это, Костя умолк – как будто сел заряд, и невесомо, чуть задевая стену плечом, переместился к лифту. Для Ивана в нетвёрдости его шага мелькнула надежда. Он пошёл за ним.

– Я бы плюнул на всё, но не могу – сказал Костя, нажав кнопку. – У меня ведь Маша! Мы уже встречались с ней без Женьки. Так, чисто дружески. Она ещё не знает, что Женьку отставили. Ладно, надо ехать!

Отсалютовав Ивану, он прыгнул в лифт и двери сошлись перед ним, как занавес.

– Какой у тебя взрослый «сын»! – сказала Ольга Николаевна, когда Иван вернулся. – Меня знаешь… как окатили! Как «скорый» просвистел.

Иван сел к столу и несколько раз сложил салфетку.

– Костя, в целом, хороший мальчик, – вслух рассудил он. – Бывает, жалеет людей. Правда, бессистемно. Потому что ни за кого не в ответе. Я думаю: может, подарить ему какое-нибудь животное? – Иван взглянул на маму. – Пуделя? Пудель его выдаст, понимаешь? Кто тогда поверит в его напор?

– Послушай, а у тебя есть этот «общий взгляд», о котором он говорил? – перебила Ольга Николаевна.

Иван удивился.

– Ты что, думаешь, он это всерьёз? Да ему наплевать на всё – он влюблён. Он это так мёл. А сам думал о своей Маше. Видишь – понёсся. С ночи, небось, не виделись.

– Думаешь, так? – Ольга Николаевна улыбнулась, сладко потягиваясь на стульчике. – Ах!.. Ладно… Пойду проверю почту. Может, ещё что-нибудь прислали?

Мама ушла, а Иван, убрал посуду и взмахнул скатертью – она надулась, как парус. «Всё нормально, – говорил он себе, – Всё хорошо». Тут в голову ему пришла простая мечта – если бы можно вместо всей суеты построить корабль! И чтобы никто при этом не счёл тебя сумасшедшим. Изучить бы десяток старинных кораблестроительных книжек и взяться! Махать бы сколько-то лет топором, налегать пилой, а потом, к седым волосам, когда плотницкие работы будут окончены, отправиться выбирать снасти. И жизнь бы прошла в простой бесполезной работе, которая ничуть не хуже, чем любая работа полезная. «Стоп!» – скомандовал себе Иван и с удовольствием почувствовал, как послушно замер в груди двигатель мечты.

Костя перебил впечатление, оставленное Олей – нанёс шума, наследил надеждами. Ольга Николаевна воспрянула духом, и жизнь опять пошла по праздникам. Их волшебные шестерёнки следовали одна за другой: позади были Рождество и Старый Новый год, на носу – Крещение, чуть поодаль – день рождения дедушки, за ним – Сретение, а там, не успеешь моргнуть, зажелтеет Масленица.

Праздники эти растапливали жизнь, как дрова, с ними их семейный пароходик шёл через зиму. И уже в конце января произошла перемена, которую Иван счёл весенней – у них на улице завёлся дворник.

Однажды Иван проснулся от рёва лопаты, подошёл к окну и увидел на снежной, освещённой фонарём сцене человека, движущегося в такт звука. Это был он – петух городских рассветов, изгоняющий тьму, провозглашающий солнце. Жаль только, сам он вряд ли знал о своей величественной роли.

С тех пор каждое утро Иван вставал под великанский кашель – это улица прочищала заснеженное горло. Иногда на голый от сна ум приходило несколько рифмованных строк. Иван с удовольствием их встречал, но не записывал. К чему копить? Ещё столько утр! А когда кончатся утра, тогда и рифмы вряд ли понадобятся.

И эта лопата, и вольные музы, которых Иван не ловил, были только началом дневных удовольствий.

С горячей чашкой, предусмотрительно загородив новостройку горшком с геранью, он садился к окну. Утренняя улица восхищала его богатством жизни. Как сказочник, сочинивший её весёлый ход, Иван наблюдал за ней, и сердце билось быстрей. Учащались шаги прохожих. Тем временем напротив открывали булочную, и он ответно распахивал створку окошка. Бензин и сырь били в лицо. Серый день, грязный с самого утра, гремел машинами. Но бывали мгновения, когда машинный гул перекрикивали воробьи, навившие гнёзд под окнами.

Это было лучшее время! Теперь каждый раз, проснувшись, он тайно желал вклеить в день дополнительные часиков шесть утренней сери – чтобы, пока все спят, налюбоваться.

То, что сон оказывался коротким, и давно уже сбились со строя внутренние часы, не тревожило Ивана. В любом случае, это был его идеальный жизненный ритм. «Единственное, что меня смущает, – признавался он маме, – Так это, что я не добываю хлеб в поте лица».

Под завтрак окончательно рассветало – устанавливался ясный или снежный день. Иван на минутку забегал к бабушке с дедушкой и отправлялся вон из дому, проверить погоду наощупь. Дорога его не раздражала. Он сочувственно принимал мутный пар трассы, гололёд, соляную слякоть – всю беду мегаполиса, летом кое-как прикрытую зеленью. Даже пробку перед мостом выносил спокойно – зевал, по небу в лобовом стекле угадывал погоду на вечер, предвкушал возвращение домой, снежную ночь, скорую весну, счастливое лето. А что было злиться на пробки, если и сам он регулярно заливал в бак свой «девяносто пятый»?

Наконец, он добирался до центра и сколько-то часов присутствовал в офисе. Раскладывал возле «титана» печенье и чай для сотрудников, мешал бухгалтеру, или – в особо удачные дни – принимался сочинять фантастический план расширения ассортимента услуг. Всё было смешно. Единственное утешение – восход зимней луны над Большой Татарской, который Иван наблюдал через окно в туалете, потому что больше нигде в офисе нельзя было выключить свет.

Когда луна поднималась, или начинался снег, или происходило ещё что-нибудь, что можно было принять за сигнал к свободе, Иван вскакивал, скоро прощался и гнал домой. И всякий раз изумлялся глубине трещины, пролегшей между полезной жизнью офиса и его настоящей жизнью, где каждый миг разгильдяйства полон правды!