Чтение онлайн

Павел Петрович Иванов — бывший боец Чапаевской дивизии, коммунист Ленинского призыва, рабочий одного из уральских заводов. Авторитет его непререкаем. Человек добродушный и сметливый, он знал тропинки к сердцам людей, в любой обстановке мог подать дельный совет, развеселить шуткой.

Первая фронтовая ночь. Выставив сторожевые дозоры и оставив в окопах от взвода по отделению, мы отошли в лес. По совету Иванова под разлапистым деревом быстро соорудили из веток шалаш. Посреди него, в небольшой ямке, из сушняка развели маленький костер, и в двух котелках собирались варить пшенную кашу, а в третьем — чай. Только успели свалить в нагретую воду пакеты пшенного концентрата, как послышался гул самолета.

— Заливай, ребята, костер. Да сушняк не мочите — сгодится, — сказал Павел Петрович.

Я сглотнул клубок слюны и потихоньку накренил котелок с чаем. Пар и чад метнулись в лицо.

Все смолкли. Сверху несся гул самолета да слышался треск выстрелов. Где-то в стороне ухали пушки.

— Давайте, ребята, ужинать, — предложил Саша. — Не переждешь.

О закраины котелков застучали ложки, неясно мелькали лица.

— Да у меня, кажись, в мешке сухарь завалялся, — засуетился Павел Петрович. — Ешьте. Без еды солдат — заморенный конь: ни извоза, ни прыти. А у нас впереди столько работы, — он с треском отламывал и совал каждому немножечко сухаря, бросая крошки себе в рот.

Когда одиноко заскребла по дну котелка последняя ложка, Павел Петрович предложил:

— Покурим — и на боковую. На войне свежая голова нужна.

Неделю уже мы обживали передний край. В расположении соседней части день и ночь стоял треск выстрелов, не прекращалась дуэль пушек, слышался гул бомбежек. У нас же было относительно тихо, если не считать минометных налетов да перестрелок, которые, казалось, начинались ни с того ни с сего и так же заканчивались.

Не заметили, как сошел снег и все низинки залило водой. Днями было совсем тепло, только все хуже и хуже становилось с боеприпасами и питанием. Единственный подход к переднему краю полка — гать через торфяное болото — немцы с первой талицей разнесли бомбежками в щепы. Все ночные усилия наших саперов восстановить дорогу фашисты сводили на нет одним налетом. И каждую ночь из рот уходили через болото люди, чтобы к утру доставить боеприпасы, продукты. Приходилось все туже и туже затягивать ремни.

Поздним вечером нам коротко изложили приказ: утром после короткого артиллерийского налета при поддержке двух «тридцатьчетверок» овладеть высотой Заячья гора, которая давала возможность контролировать автостраду.

Чуть забрезжил рассвет — загрохотали пушки, показались «тридцатьчетверки», и за ними двинулись мы. Вначале все шло гладко. Потом, когда смолкли пушки, один из танков загруз в низине, второй остановился подбитый. Все плотнее становился пулеметный и автоматный огонь врага, ударили минометы. Рота залегла. Уже несколько солдат безжизненно опустили головы на сырую землю, кое-кто, ища спасения, посматривал назад. В этот миг и поднялся в рост командир роты.

— За мной! За Роди-и… — взрыв мины уложил его на землю.

— Убит! — пронеслось по цепи.

— За мной, ребята! Ура-а-а! — раздался голос Саши.

Пригнувшись, он рванулся вперед. И поредевшая рота выплеснулась на траншеи врага. Павел Петрович швырнул в отходящих фашистов гранату. Саша с колена короткими очередями вел огонь из автомата. Возбужденные и вспотевшие солдаты растеклись по высотке.

— Занять оборону! — последовал приказ.

Мы с Павлом Петровичем устроились по соседству, в окопе вражеских минометчиков, которые лежали сраженные пулями.

— Подарочек добрый оставили — теперь попробуй к нам сунься, — сказал Павел Петрович, поворачивая ствол миномета в обратную сторону.

Гитлеровцы молчали. Но никто не сомневался: они не пожалеют сил, чтобы вернуть утраченный рубеж. Уж очень выгодное положение занимала высотка. Утвердись мы тут, — и в зажатом кулаке окажется движение по шоссе.

Вскоре появились «юнкерсы». Несколько бомб упало в расположение соседнего взвода. Не улегся еще пороховой запах бомбежки — начался артиллерийский налет и минометный обстрел. А потом на высотку полезла пехота. Фашисты шли в рост с автоматами на животах, вели огонь длинными очередями.

Мы берегли считанные патроны. Огонь открыли, когда уже различали лица вражеских солдат. Цепь их дрогнула. Атака захлебнулась.

К нам подошел Саша:

— Как вы тут? — Голос его звучал глухо.

— Слышь, говорят, армию окружают? — сказал в ответ ему боец по прозвищу Прыщ. — Наших-то самолетов нет, а они все лупят и лупят.

— Да на них вся Европа работает…

— Мне от того не легче. Вот как пустят танки, о чем тогда запоешь?

— Тебе подпевать не стану! Чем плакаться, ты бы лучше гранату или бутылку с горючей жидкостью подготовил. Вояка! — с презрением сказал Саша.

Нам не нравился Прыщ, а после этого разговора невзлюбили его еще больше.

Во второй половине дня гитлеровцы повторили бомбежку, затем артиллерийский налет. Вдали показались пять танков, за ними, обтекая высотку с трех сторон, пехота.

— Без огневой поддержки и подкреплений туго нам будет, — сказал Саша, суетливо вставляя запал в последнюю гранату и пристраивая ее на бруствере. В этот момент поступила команда об отходе.

Солдаты собрались у штабеля свежих бревен, заготовленных для накатника. Притихли, с болью переживали гибель товарищей, никак не могли еще осознать всего того, что произошло за несколько часов. Лезли мрачные мысли.

— Будет и на нашей улице праздник, — Павел Петрович тронул меня тыльной стороной ладони, помолчал и деловито сказал: — Пошли раненых выносить, — изойдут кровью. А парней жалко — добрые мужики росли…

На другой день из остатков роты сформировали взвод автоматчиков. Сашу назначили командиром. Павел Петрович шутил:

— Так к маю ты до генерала дойдешь. Смотри, не задирай нос, еще пригожусь — какой генерал без денщика. А если сказать по правде, — уже серьезнел старый солдат, — будет из тебя хороший командир. У меня на людей глаз цепкий.

Еще в первые дни формирования полка у этих двух людей сложились отношения, которые никак не укладывались в рамках армейских уставов. И все началось с незначительного события, о котором по-дружески рассказал мне Саша, в те дни командир отделения.

Шли строевые занятия.

— Шире шаг! Выше ногу! Голову, голову как держишь?! — петухом кричал он на запасников, одетых в валенки, ватные брюки, телогрейки и серые шинели.

Вечером в землянке солдат, что больше всех путал строй, взяв сержанта Сотникова за локоть, потихоньку сказал: «Сынок, выйдем. Поговорить надо». Это был Павел Петрович. Саша вначале хотел было оборвать его, но увидел в прищуренных глазах такую доброту и силу, что сразу изменил свое намерение.

Старый солдат вначале похвалил за службу, а потом заговорил совсем о другом: «Опоздал ты меня строевой обучать. Годы не те, да и ноги белоказацкими пулями покалечены. Ты больше пекись о другом: как в бою солдат себя поведет. Первым делом в душу его загляни…» Он долго еще по-отечески наставлял, потом спохватился: «Пойдем, а то от старшины нагорит. Отбой уже».

С тех пор Павел Петрович всеми способами оберегал авторитет командира, старался помочь и советом и личным примером. Саша тяготился непрошеным опекунством, потом смирился, чувствуя, что во взводе воспринимают это как должное.