Чтение онлайн

— Военврача Чекурова срочно в штаб.

И вот он стоит подтянутый, худой перед начальником медслужбы армии и докладывает, что явился по вызову. Получается это у него не совсем четко, не совсем по-военному.

— Вам, товарищ капитан медицинской службы, мы решили поручить эвакуацию раненых из «Интуриста». Получайте предписание. С этой минуты вся ответственность за них ложится на вас. Ясно?

— Ясно.

И уже менее официально:

— Действуйте, Петр Романович.

Не так-то просто под непрерывным автоматным и пулеметным огнем, под незатихающей ни днем, ни ночью бомбежкой вывезти из осажденного города к реке две тысячи бойцов, нуждающихся в срочной госпитализации. Их свозили на пришвартовавшийся к берегу в стороне от причалов, укрытый ветками и похожий сверху на зеленый мысок пароход «Память Азина». Кого привозили, кого приносили на носилках, приводили под руки, притаскивали на загорбках труженики-санитары.

Пароход сразу пропах дезинфекцией и лекарствами.

— Если полостное ранение, сюда, в кормовую часть.

— Какая разница, кого куда?

— Говорят — сюда полостников.

— Кто приказал?

— Военврач. Вон он. Остальных дальше.

— Здесь приказано подготовить операционную. Несите столы. Инструмент тоже сюда.

— Почему здесь?

— Соображать надо.

— А ты, гляди-ка, сообразил?

— Не я. Военврач Чекуров приказал. Здесь удобнее. Кипяток рядом и места больше. Кают-компания же.

Отчалили тихо, выбрав туманное утро, когда в воздухе почти не было вражеской авиации. Плыли только днями, имитируя заросший лесом островок. Может быть, и никудышная это была имитация, а все же помогала. При малейшей опасности приставали к берегу. Ночами, чтобы не выдавать себя огнями (а без них плыть было просто невозможно), тоже отстаивались в укромных местах. Сразу был установлен строгий порядок: посменные дежурства, осмотры, перевязки, раздача лекарств. Велись операции.

Шел к Саратову укрытый ветками пароход с ранеными, круша и расталкивая бортами хрусткие, еще не окрепшие льдины. Холодало все сильнее, и Волга побелела — по ней тащило шугу. Назад пароходу пути не было. Он с трудом дотянул до причала, и пока раненых снимали, окончательно вмерз в береговой припай.

Возвращаться военврачу со всем своим персоналом пришлось уже поездом. В вагон он забирался с одной мыслью, овладевшей всем его существом, отоспаться. За все недели, что не смыкал глаз там, в сталинградском пекле, за все недоспанные ночи на пароходе. И он посчитал не сравнимой ни с чем удачей, когда в переполненном донельзя вагоне ему досталась верхняя боковая полка. На ней же можно вытянуться, шапку и одну полу шинели кинуть под себя, второй полой укрыться. Красотища! А как только закрыл глаза, его будто теплой волной омыло, навалилась приятная дрема. Вагон качнулся, поплыл, за окном тьма и косые искры от паровоза, как бы делящие ночь на светящиеся полосы.

И сколько потом ни убыстрял или ни замедлял бег состав, ни тормозил резко, если надо было таким способом уйти из-под очередной бомбежки, военврача Чекурова это не касалось. Он спал, и все для него перестало существовать. Все, кроме детства, куда привел его сон.

Вот уже щекочет шею рыжая отцовская борода:

— Петяшка, сынок!

…Про отца же рассказывали, — вклинивается со стороны в сновидение, — что он брал под мышки два мешка, набитых под завязку песком, и на спор заносил их без роздыха по крутой и шаткой лесенке на верх колокольни. Еще рассказывали, как после возвращения с царской службы пришел он на одну из вечерок, увидел там девушку (на нее имел виды сельский гармонист), взял ее за руку и увел с собой, сказав: «Никому тебя не отдам. Так и знай».

Это было неслыханной дерзостью. Обидеть гармониста — такого деревенские парни обычно не прощают. Роману же Чекурову простили, а может, побоялись связываться.

Сон между тем продолжал ткать свое полотно, путать середину, концы, начало событий, рвать их, склеивать вновь по одним только ему подвластным законам. У той, которую отец увел от гармониста, серебрятся виски, добрые морщинки легли возле глаз. Она всю себя готова отдать своему Роману и детям. А их у нее ни много, ни мало — четырнадцать. И среди четырнадцати он, Петяшка Чекуров, самый озорной.

— У-у-у! — подает голос паровоз. И необъяснимо уже превращается в волчий голодный вой, от которого стынет между лопатками. Вой ближе, а пурга все яростнее пеленает небо и землю. И неизвестно, в какой стороне село. Сил больше нет.

— Петяшенька, братик, сгинем же!

А ты шагай, шагай.

— Не можу я.

— Сможешь. Давай руку.

Из снежной замяти навстречу идущим несется темный ком, хрипит.

— Ой, волки! — пугается младший братишка.

Но это Букет. Его они подобрали щенком, выкормили. Букет и указал дорогу домой. Как только нашел в такой буранище? Как не испугался волков?

А вскоре случилось, что перебили Букету ногу.

— Пристрелить придется, — сказал отец.

— Н-не дам!

Усадил Петюшка щенка в бочку, запаковал ему ногу в самодельный лубок и выхаживал все лето. А к осени, чуть прихрамывая, носился, высунув язык, Букет за своим лекарем. Тогда же и определилась будущая профессия Петюшки Чекурова.

— У-у-у! — Но это уже не волки, а пчелы.

— Лезь, Петяшка, собирай рой. Не бойся, лезь.

И вовсе не лезь, а слезай. И не Петяшка, а капитан.

— Слезай, капитан, чаек готов. Все царство небесное проспишь.

Набирая скорость, поезд торопится к Сталинграду. Впереди по всему горизонту уже вторую ночь растекается зарево.

Нашел свой медсанбат военврач в расположении 65-й армии генерала Батова.

И опять сутки за сутками у операционного стола.

— Жгут. Зажим.

И ставшее привычным:

— Военврача Чекурова в штаб.

Одно дело оперировать, другое — не менее ответственное и сложное — переправлять раненых в тыловые госпитали. Как переправлять? Чем? Железные дороги забиты и разбиты. На автомашинах? Не позволяют заносы, морозы.

Выход все же нашли. Летчицы авиационного полка Валентины Гризодубовой садились на своих «кукурузниках» на передовой, забирали тех, кого надо было эвакуировать, и на бреющем полете возвращались на тыловой армейский аэродром, куда тяжелые «дугласы» доставляли горючее, продовольствие, обмундирование. Они и забирали раненых, увозили на Большую землю (так по почину партизан стали звать глубокий тыл и фронтовики).

На краю армейского аэродрома и разместился эвакоприемник, которым командовал военврач Чекуров. Отправку раненых «дугласами» поручили ему.

В ту неделю лютовали морозы. Вихрилась поземка. В палатках эвакоприемника топились железные бочки, приспособленные под печи, и самодельные титаны из авиабомб. В них грели воду.

Взлетали, уходили в туманную изморозь «дугласы». Приземлялись, возвращаясь с передовой, «кукурузники». Один из них сел уже в темноте. Операцию раненому сержанту пришлось делать при свете фар, подогнав трехтонку к пологу палатки. Операция прошла удачно.

— Чайку не выпьете? — предложила Чекурову (оперировал он) медицинская сестра после того, как раненого прямо со стола унесли в самолет.