Чтение онлайн

Временами слышится голос с неподдельной явью. Близкий, знакомый. «Держись, Иван, ты очень нужен нам нужен!» Это, кажется, приказывал комэск Николай Евсюков.

Голодные, изможденные, с воспаленными ранами, брели мы ночами на восток. Казалось, дороге нет ни конца, ни краю и на каждом шагу обязательно подстережет смерть. Саше стало совсем плохо. У него началась гангрена.

— Хватит, хлопцы, со мной мучиться. Идите сами. А я здесь…

Но его несли. Так на руках и умер. Вырыли заостренными палками могилу между двух берез. Постояли, бросили по обычаю в яму слипшиеся комья глины и снова побрели дальше.

С рассветом спрятались в глубокой балке. Заезды одна за другой, словно спички, гасли в водах. Трезвонили птицы в камышах. Издали доносилась стрельба.

Отощали с Виктором мы порядком, еле тащили ноги. Подошли к селу, остановились у крайней хаты. Виктор спрятался за деревом, а я окликнул усатого дядьку на крыльце:

— Не найдется у нас хлеба, земляк?

— Сейчас вынесу. Подожди…

Хозяин нырнул в хату, долго не появлялся и вышел… с двумя полицаями.

— Бежим! — крикнул я Виктору, и мы понеслись в сторону леса. Сзади раздался топот, выстрелы, пули секанули по березовым стволам. Отдышались, прислушались. Погоня прекратилась.

Целую ночь плелись вдоль дороги по заросшим чахлым осинникам и лишь на рассвете замертво повалились на кучу хвороста. Здесь нас и подобрали разведчики. У меня хватило силы только сорвать матерчатую грязную бирку с номером 3706 и сказать, кто я такой…

Привезли меня на аэродром в Чугуев.

…Ребята! Штурмовики! Обнимаю незнакомых хлопцев, уткнулся забинтованной головой в их широкие груди. В горле стоит колючий комок. Ведут прямо в столовую, шумно садятся за столы. Окружили меня, расспрашивают. Лица ребят темнеют от суровости, сжимаются каменные кулаки. Николая Степановича Петрова, своего однокашника по аэроклубу и училищу, замечаю сразу. Узнает ли? Слышу: «Неужели Иван?..» Я сделал вид, что его не знаю. Нагнулся, заправил портянку в ботинок без шнурков.

— Хлопцы! Так это же Ваня Драченко! — сорвался с места Николай, схватив меня в объятия. — Ах ты «аллюр три креста…»

Летчики встали, оглушительно крикнули «ура!».

— А твои синекосые (коки наших «ильюшиных» были синего цвета) сейчас базируются не здесь. Небось, соскучился?

— О чем ты говоришь? Я пешком согласен идти.

Пешком идти к своим мне, естественно, не пришлось.

На рассвете Николай Петров поднял свои ИЛ и взял курс к месту базирования. Вместо стрелка летел я. От высоты кружилась голова. Недавние события казались страшным сном, если бы… если бы я не помнил каждую минуту горьких дней плена.

Как встретят меня, пропавшего без вести на столько недель?

Вылез из задней кабины стрелка. Огляделся.. ИЛы нашего полка стоят в ровном строю, отдыхая после боя. Хотелось упасть и расцеловать стылую землю, где находилось все мое: и техника, и люди. Вот они! Первым бежит Николай Кирток. Колю Полукарова толкает Анвар Фаткулин: «Смотри, ведь это Драченко вернулся». Меня сжимали в объятиях, слегка колотили по бокам от избытка чувств. Тянут руки Женя Алехнович, Николай Пушкин, Виктор Кудрявцев. Нашу встречу с боевыми друзьями, радостную и вместе с тем трогательно-грустную, прервал полковой врач капитан медицинской службы Ларцев. Он взял меня под руку и увел в санитарную часть.

Коротки встречи с однополчанами. Припомнили тот злополучный августовский день, когда потеряли четырнадцать машин. И людей, по-разному возвращавшихся а боевую семью.

Сурово и задумчиво лицо Саши Кострикина. Ему «везло» на истребителей фашистов: за время боев на Курской дуге дважды был сбит. На лбу багровый шрам в виде креста, который Саша называл отметкой «Белгород — Харьков».

Как черная туча, сидел Николай Пушкин, плотный, похожий на дубок, которому, казалось, нипочем никакие невзгоды. А он их хлебнул с лихвой.

…К командному пункту, пошатываясь, шел человек в лаптях. Телогрейка изодрана, вместо пояса — веревка. Да, это был он, Николай Пушкин. Целый месяц скрывался от немцев. Кроватью ему служила голая земля, одеялом — открытое небо, пищей — известные с детства съедобные растения. В лесу встретил ребятишек. Обступили. Доверчивые, родные ребятишки! Они-то и принесли поесть, кое-какую-одежонку. Если бы не мальчишки…

— «Мессеров» тогда слетелось штук под шестьдесят, — рассказывал комэск Николай Евсюков. — И тут не помог бы даже организованный ответный огонь, слишком неравные были силы. «Тощие» взяли количеством. В таких случаях следовало сомкнуться, прижаться к земле, чтобы исключить атаки истребителей снизу. Тогда так сделать не смогли. Бой проходил в очень быстром темпе.

Я собирался в госпиталь. На душе было тоскливо, не хотелось расставаться с родным полком.

— Ты, Иван, поправляйся, да быстрее. Незачем боевому штурмовику залеживаться на больничных койках, — прощаясь, сказал Николаи Кирток. — Мы с тобой фашистам еще хвост покрутим.

Я смотрел на внешне бодрых товарищей, но на их лицах читал: на возвращение у меня нет никаких надежд. Ну что ж, посмотрим…

Транспортный самолет лег курсом на Москву. Убаюканный ровным гулом двигателей, я заснул крепким сном. Приземлился на аэродроме Внуково. Оттуда увезли в Сокольники, в Центральный институт травматологии и ортопедии. Госпитальные дни, как бесконечная пряжа — ни конца, ни краю. В палате — голые светлые стены, устоявшийся запах лекарств, гнетущая тишина. Одна операция следовала за другой. Нос «ремонтировал» профессор Рауль, а глаз — профессор Свердлов. Он вычистил глазное дно, вырезал глазные мешки, подобрал протез.

— Оба глаза как две капли воды! — похлопал меня профессор по плечу. Я посмотрел в зеркало: действительно — разницы никакой, только над правым чуть опущено веко. Сойдет!

После двух месяцев лечения собрался в дорогу. Уже и комиссию прошел. Перед отъездом забежал к профессору Свердлову, чьи руки вернули мне человеческий облик.

— Дорогой мой исцелитель, — обратился я к профессору. — Готов отправиться на фронт! Мне нужна бумажка, что снова могу летать.

Но тот сразу перечеркнул все мои устремления:

— Вы, молодой человек, летать уже не сможете. Не молите и не упрашивайте.

— Но я же здоров как бык. Вижу вас во всех ракурсах, читаю таблицу до самой нижней строки. Посмотри те меня еще раз! Вы просто ошиблись…

— Возможно, я и ошибся, — стоял на своем Свердлов, — но вот послушайте заключение профессора Александра Васильевича Вишневского применительно к нашей ситуации: «Едва ли с одним глазом летчик сможет при посадке правильно определить расстояние до земли. Он теряет так называемое глубинное зрение. От этого не уйти: закон физики». Вы поняли, молодой человек. — Профессор назидательно поднял вверх указательный палец. — Это закон и медицины!

— Тогда подпишите справку, в которой бы значилось: такой-то летчик направляется в свою часть для прохождения дальнейшей службы. Я и близко не подойду к самолету, буду механиком, укладчиком парашютов, вооруженцем, кем придется!

Свердлов долго вертел бумажку в руках, посмотрел ее даже на свет, на минуту задумался. Потом взял ручку и размашисто расписался.

— Что ж, рискуем вдвоем.

— Спасибо, профессор.

Только меня в госпитале и видели.

Поезд застрял среди развалин. Рельсы, разбросанные шпалы, пропитанные смолой, носили следы недавнего пожара. Безлюдно. Лишь через несколько секунд из покосившейся будки, на скорую руку пристроенной к капитальному зданию, выбежала девушка в берете с красным околышем — наверное, дежурная по станции.