Чтение онлайн

В тот вечер на Кейп-Код, сказала она, когда они сели в машину, у них не было никакого ясного плана. Около часа Джетро Чоун, сидя рядом с ней в машине, размышлял и рассчитывал. Когда они выехали из Бостона, он позвонил одному нью-йоркскому шеф-повару, любителю азартных игр, знакомому с ее отцом. У этого повара был загородный дом в Пенсильвании на самом берегу Делавэра, почти напротив Френчтауна. Им предстояло проехать пятьсот миль, и они проделали этот путь за тринадцать часов. Ехали всю ночь. Иногда он останавливался, чтобы позвонить по телефону. Сильно за полночь они переехали через Делавэр по одному из крытых мостов, свернули на береговое шоссе, а потом на глинистый проселок. Она хорошо запомнила рыжую глину в лучах фар и то, как были повернуты листья на кустах. Они подъехали к старому каменному дому рядом с великолепным каменным амбаром. Когда они вылезали из машины, он сказал ей, что повар показывал амбар одному архитектору и тот собирается превратить его в местную достопримечательность. Комнаты в каменном доме были маленькие и уютные. Она выбрала одну из них и сразу заснула. Утром он приготовил ей завтрак и сказал, что до Нью-Йорка отсюда семьдесят миль и что ему надо туда съездить. Тут она в полной безопасности, а он к вечеру вернется. Весь день она чувствовала себя совсем спокойно, так что даже выкупалась в ручье и сходила погулять в лес, где видела оленя. Но когда начало смеркаться, ей стало страшно. Она все время думала о Джетро Чоуне и отгоняла от себя страх. Он вернулся около десяти. Через два дня они сядут на лайнер в Бостоне, сказал он. Прежде она всегда была для него «мисс Джина». А теперь он называл ее просто «Джина».

— Все эти мелочи очень важны, — сказала она. — Я должна о них рассказать, иначе вы не поймете.

Она заговорила быстрее. Чоун привез с собой кое-какую еду и две бутылки «божоле», сказала она, и получилось что-то вроде тихого семейного ужина. Он рассказывал, как выгодно ее отец поместил его деньги — у него теперь банковский счет в Цюрихе, — и рассуждал о бейсболе.

— Я помню, что спросила его, не собирается ли он жениться, — сказала она. — И нет ли у него уже девушки на примете.

«Все эти бабы, которые вертятся вокруг, ничего не стоят, — сказал он. — Это сразу можно узнать, стоит остаться с ними наедине и ничего не говорить и ничего не делать. Верный способ».

Когда стемнело, в доме стало сыро и холодно, хотя снаружи было тепло, а потому он принес хворосту и два больших полена. Вскоре они развели огонь в большом очаге и выпили вина. Время от времени она вставала помешать в очаге, а когда тебе уютно и сонно, то просто смотришь на огонь и не разговариваешь с тем, кто сидит рядом. Один раз, когда она встала помешать угли и сдвинула полено, пламя вдруг вспыхнуло ярче и свет заплясал на его лице, удивительно живом в своей мечтательной сосредоточенности. Словно ему казалось, что, молча сидя перед огнем, они сказали друг другу сотни важных вещей, и теперь он обдумывал то, что было сказано. Они продолжали молчать, а потом, совсем засыпая, она встала и сказала:

«Ну, я пойду лягу, Джетро».

Замкнувшись в себе, он не ответил, и когда она в дверях оглянулась назад, он по-прежнему смотрел на последние язычки пламени, пробегающие по головням.

Лежа в постели, она смотрела на лунный свет за узким окном в толстой стене, слушала крики ночных птиц, а потом на крыше зашуршал какой-то зверек. Снизу не доносилось ни звука — оттуда, где Джетро Чоун сидел у огня и грезил, а догорающие угли рассыпались золой. Она уснула, потом вдруг проснулась. Ее голова была повернута так, что она видела окно, и ей показалось, что по стеклу скользнула тень. Она не поняла, откуда. Разве что рядом кружила сова. И тут она осознала чье-то присутствие, у нее похолодел затылок, что-то сжалось внутри — она решила, что подручные Россо их выследили, закричала «Джетро!» и села на постели.

Рядом с кроватью в свете, падавшем из окна, стоял Чоун. Он был раздет. Он ничего не говорил и был совсем раздет.

«Господи!» — вскрикнула она и замерла от удивления и неожиданности, потому что он зажал ее голову в ладонях и повернул так, чтобы на лицо ей падал лунный свет; этот ночной свет ложился и на его лицо. Тут она опомнилась.

«Какого черта! Ты с ума сошел? Убирайся отсюда, — сказала она резко. Он ничего не ответил, и она постаралась придать своему голосу высокомерное раздражение. — Не валяй дурака. Что ты о себе, собственно, воображаешь?»

Но он не ответил и не сделал никакого движения.

«Неужели ты и правда такая дрянь? Подлый идиот!»

И она попыталась спрыгнуть с кровати. Среди этих лесных холмов никакой крик ей не помог бы. Он схватил ее за запястья и медленно опрокинул на кровать. Дышал он не хрипло, не прерывисто, а очень ровно, очень спокойно. Именно это и поразило ее ужасом. Держа ее одной рукой, другой он сорвал с нее ночную рубашку. Она тыкала ему пальцами в глаза, царапала его шею, кусалась. Но он был слишком силен, он навалился на нее. И тут в этой бредовой комнате, в пляске теней от веток в лунном свете за окном она закричала:

«Свинья, трущобная крыса. Вот погоди. Тебе худо будет».

А потом замерла. Стала холодной и мертвой. Она подумала, что гордость не позволит ему овладеть мертвой женщиной. Он не торопился. И страшное, самое страшное было в том, что мало-помалу она… ну, поддалась.

Когда он оторвался от нее, она пришла в себя не сразу. Ненависть к себе раздирала ей сердце — она, на этой кровати… Что-то в ней было убито, и никто не мог бы этого понять — что-то в ней было убито. Когда она пришла в себя, то затрепетала от ярости, которая превратилась в мучительную боль. Мужчине этого не понять — зверского уничтожения чего-то, что было даже больше, чем она сама.

А он стоял рядом с ней. Потом, не сказав ни слова, он ушел. Тогда она заплакала и не возненавидела себя за эти слезы. Они укрепляли в ней ярость, помогали понять, что пока ей остается только тихо плакать. Она поняла, в какой ловушке оказалась. Если убежать от него сейчас, вернуться в город, в полицию она обратиться не сможет. Не говоря уж о невыносимой унизительности этого, любая огласка приведет к тому, что подручные Россо снова попытаются ее захватить. А если полиция и вмешается, Чоуна к тому времени и след простынет. Тут ей представилось, что к утру Джетро опомнится, осознает, как подло обманул доверие ее отца, испугается и сбежит. Джетро знал, насколько беспощадным может быть ее отец. Наверное, утром его уже тут не будет. Или же он начнет вымаливать у нее прощение, а то даже наложит на себя руки — ведь ее отцу он все-таки предан до мозга костей. И утром она увидит, что он исчез навсегда.

Спала она плохо, а проснувшись утром, услышала, что он возится внизу на кухне. И даже растерялась от нахлынувшей на нее ярости. Она достала из сумочки длинную пилку для ногтей и сунула в карман.

Когда она спустилась вниз, завтрак уже стоял на столе, а он варил кофе.

«Доброе утро, Джина, — сказал он спокойно. — Садись. — Потом он повернулся к ней. — Как ты думаешь, на почте у шоссе могут быть свежие газеты? Сбегать посмотреть?» — Он держался невозмутимо, с большим достоинством, и ни разу не посмотрел на нее украдкой.

В конце концов она спросила:

«Что ты собираешься делать?»

«То есть как — что?»

«Куда ты думаешь ехать?»

С искреннем удивлением он сказал:

«В Бостон, конечно. Мы же плывем в Англию?»

Она просто не поверила своим ушам. Никаких угрызений совести — и он собирается отвезти ее к отцу. Это было ему поручено. И ничто не может ему помешать. Его покорная верность, его хладнокровие оглушили ее. Если бы он схватил ее, угрожал ей, потребовал уехать с ним в Южную Америку или еще куда-нибудь, она поняла бы. Но такая собачья привязанность к хозяину придала этому нападению на нее какой-то рабский оттенок. И хотя он буквально отдавал себя в ее руки, она почувствовала презрение к этой тупой преданности, которая заставляла его идти до конца. Она поняла, что ей придется ему подыгрывать. А потому она стала такой же обычной, как и он. О прошедшей ночи не было сказано ни слова, но она знала, что он все время помнит о случившемся и ему нравится быть с ней нежным и заботливым, словно он получил теперь на это особое право. И порой ей не верилось, что он в самом деле собирается ехать с ней. До самого отплытия не верилось.

Корвет накренился, помпа в машинном отделении взвыла сиреной, а он сказал:

— Но чего ожидает Чоун?

— По-моему, ему все равно, — сказала она.

— Ну а что все-таки будет?

— Ну, ему будет велено вернуться домой.

— И он поедет?

— Ну, он сделает, что ему прикажут.

— А что потом?

— Вы не знаете моего отца. Джетро Чоуна убьют. — Она говорила совсем не как студентка колледжа Смита. — За тысячу долларов вам убьют кого угодно, достаточно позвонить по телефону, — сказала она спокойно. На секунду валы тумана разошлись, она оказалась в светлом коридоре, и он увидел ее сурово сжатые губы. Но тут же белый вал накатился на коридор, заколыхался вокруг них, и вновь она превратилась в неясную тень.