Чтение онлайн

Художник Бэзиль Холлуорд отказывался выставлять на всеобщее обозрение портрет Дориана Грея, мотивируя это следующим своим внутренним ощущением: «…я вложил в него слишком много себя самого. <…> Каждый портрет, написанный с чувством, есть, в сущности, портрет художника, а отнюдь не его модели. Модель – это просто случайность. Не её раскрывает на полотне художник, а скорее самого себя. Потому-то я и не выставляю этот портрет, что боюсь, не раскрыл ли я в нем тайну своей собственной души» [9] .

Бэзиль настаивал на том, что, создавая прекрасные произведения, в них нельзя вкладывать частицы своей личной жизни, поскольку люди смотрят на искусство как на автобиографию художника, а не как на отвлеченное чувство красоты. Поэтому он и опасался обнажать свою душу перед, как он считал, «пустым и любопытным взором» людей. «Я никогда не подставлю своего сердца под их микроскоп», – убеждённо говорил Бэзиль.

Ещё раньше о подобном писал Василий Жуковский, рассуждая на тему басен Лафонтена: «…вы найдете в них его душу, которая вся изливается перед вами в прелестных чувствах, в простых, для всякого ясных мыслях, без умысла, без искусства; вы слышите милого младенца, исполненного высокой мудрости; научаясь любить его, становитесь сами и лучше и довольнее собственным бытием и нечувствительно находите все вокруг себя прекрасным» [10] .

Поэт, если хочет сделать что-то важное в этой жизни, принести хоть какую-то пользу людям (а какую он ещё может?), не должен бояться подставлять свою душу под микроскоп или, как говорил писатель Аркадий Давидович, «тиражировать душу» и становиться «мишенью», наоборот, он должен этого желать больше всего на свете, желать больше собственной жизни, ибо это единственная его возможность помочь людям стать богами. Кто им ещё может в этом помочь? Никто. Поэт может помочь своей открывшейся душой, так сказать освещённой в полумраке потерявшихся улиц «витриной сердца» [11] , но люди ими становятся сами. Это должен быть их собственный выбор. Богами становятся не извне и не пинками, богами становятся изнутри самостоятельно, по пульсу кровяного давления. Недостаточно нацепить на голову сверкающий в публику расфуфыренностью нимб (башка даже это стерпит, на то она и бывает зачастую либо пустой, либо чугунной), нимб должен окаймлять затаённую душу внутренним, невидимым, но ослепляющим окружающих слепцов светом. Это мучительный и сложный процесс – найти себе проводника, пастыря (насколько это сродни вере!). Поэт должен быть безмерно счастлив, если его в итоге кто-то выберет таковым (пусть через сто лет, но выберет), если для кого-то, хотя бы всего лишь для одного (а может, только для себя!), смог им оказаться. Тогда точно он нашёл верный путь к самому краю пропасти, где и оставил свои стихи навсегда, которые, как известный литературный нью-йоркский персонаж [12] , неустанно ловят в огромную поэтическую авоську маленьких ребятишек, чтобы те не сорвались, заигравшись по вечерам, на полном бегу в бездну. Вдруг, обнажаясь, то есть публикуясь, он поможет пережить кому-то постигшее разочарование и нахлынувшую тоску или легче принять неизбежное, может быть – преодолеть одиночество и даже сделаться счастливым. Ведь чтобы быть счастливым, человек не должен быть один, как говорил тот самый Пифагор в равных на все стороны штанах из Сиракуз: «…ты не можешь быть счастлив один: счастье есть дело двоих» [13] , поскольку человек, как утверждал Аристотель, «по природе [существо] общественное» [14] . А остальные в таком случае могут в эту душу даже плевать и злорадствовать, как точно попали и как больно поэту сделали. Ошибаетесь, друзья-снайперы. Попасть-то вы попали, конечно, однако ради появления среди вас ещё одного бога можно потерпеть, утереться и пострадать, ибо это состояние тоже приближает человека к Богу. Видите, насколько процесс взаимообусловленный и взаимовыгодный. Плюйте, больше плюйте, только из мишени для ваших плевков и может вырасти новый добрый мир.

Лиля Брик как-то высказалась, обращаясь к поэту Николаю Глазкову: «Вы не Хлебников, не Маяковский. Вы уже – Глазков» [15] . Поэту тоже хотелось бы, чтобы, прочитав этот сборник, люди смогли сказать аналогичные слова, но только не в его адрес, а в свой собственный: «Я ещё не Христос, я ещё не Святой, но я уже Человек». А сделавшись человеком, человеку можно и попытаться потянуться к богам, ведь, как известно, аппетит приходит во время еды, а не без еды.

Направляйтесь в себя, откопайте себя из завалов смутного времени непредсказуемой молодости и рациональной зрелости, как однажды заметил поэт Евгений Винокуров:

Продирайтесь к себе через чтение, но не через, как писал Стендаль, описание «одежды героев, пейзажа, среди которого они находятся, черт их лиц», чем отличается творчество, скажем, шотландца Вальтера Скотта, а через подход французской мадам Мари-Мадлен де Лафайет «описывать страсти и различные чувства, волнующие их души» [17] .

Однако надо иметь в виду, что описания подобных чувств и эмоций должны быть предельно ясными и нести конкретный смысл, ибо, если поэт из своего «бессознательного, идеального, смутного» [18] не выстругает, не изваяет прекрасное и идеальное, которое по определению должно быть понятно и способно восхищать людей либо простотой, либо монументальностью, либо вести их к совершенствованию, значит, это не «настоящий» поэт вовсе, а как бы его суррогат, ремесленник, каменотёс, предприимчивая бездарность, халтурщик, умело маскирующиеся под непризнанный и не понятый никем талант. А талант – он и в Африке, как всем известно, талант. Поэт никогда не должен забывать основополагающие для его творчества строчки всё того же Николая Глазкова:

Предисловие для того и существует, если кто ещё так и не понял, чтобы поведать автору о своих задумках, о своих смыслах, о своих сомнениях. Не стоит приписывать поэту то, чего отродясь не было. Как отмечал английский философ и богослов Вильям Оккам, «многообразие не должно предполагать без необходимости» [20] . Стихи уже сами по себе сущность сложная, о многом говорящая, чтобы добавлять им иной дополнительный смысл. Другими словами, если говорить о любви – то только о ней самой, а не о предполагаемых переживаниях; если писать о грусти – то о ней самой, а не о скрытых взглядах на неё. Может, усложняют восприятие текста те, кто не понимает саму суть стихотворения, истинную сущность мыслей и чувств автора. Вспомнили бунинские строки:

Вспомнить-то вспомнили, но до конца, полностью, похоже, данный сонет в своё время не успели из-за нетерпения оригинально высказаться дочитать:

Ведь так банально и пресно видеть ясно, никто на тебя не бросит заинтересованный взгляд, куда более эффектно для окружающих заметить то, что никто не принял во внимание, даже если это сам автор поэтических строк. Таков парадокс. Но чтобы жить парадоксами, надо научиться быть, например, хотя бы каким-то там коктебельским Максимилианом Волошиным в длинной рубахе, без штанов, «пароходом и человеком» [22] , поэтом и художником не больше и не меньше. Сможете? То-то.

Творчество телеологично и ассоциативно в том смысле, что известен предмет монолога души или обсуждения с сознанием (любовь, смерть, тоска, Бог, грусть, страсть и так далее). Поэзия – не поток сознания, не разрыв мыслей. Есть начало, и есть конец повествования. Всегда ясно, зачем творишь и какие образы требуются к конкретной мысли по схожести. Тем более когда сырьё состоит всего из тридцати трёх букв алфавита, которые располагаются известными автору словами. Ни разу не встречаются стихотворения на родном русском языке, состоящие из слов с произвольным расположением букв, то есть абракадабр. Каким лексиконом владею, тем и пользуюсь. Можно придумывать неологизмы целыми вагонетками руды, по примеру Владимира Маяковского или Велимира Хлебникова, но, во-первых, они были такими практически одни на всех и во все времена, а, во-вторых, их неологизмы несли не белиберду, а вполне понятный русскому человеку смысл, гениально инкрустированный в тело, структуру стихотворения. Был, надо сказать, ещё их современник Вадим Шершеневич со своими оригинальными признаниями в любви (где тут ваши тифозно-примитивные неологизмы?!), в основе которых выразительно лежал феерически-концептуальный принцип звука минус образ, когда вместо избитой тысячелетиями фразы «Я тебя люблю, дорогая!» кричать в порыве страсти не словами, а неким вздохом «пинь-пинь-пинь-ти-ти-ти!», который «нежный, как пушок у лебедя под крылом» [23] . Так на то она, понятно, и любовь – штука для «настоящего» поэта далеко не простая, можно сказать – чересчур витиеватая (чего только стоит его не больше и не меньше любовная – да, да, именно любовная – поэма со специфическим названием «Крематорий»!), чтобы главному теоретику имажинизма выражаться, как все смертные, не гении, по-простому:

Вот она какая авангардная, как заказывали, буквенная глыба века Серебряного, переформатирующего даже обычное признание в любви в нечеловеческий воздыхательный язык. Но то любовь, тема пока не наша, там можно всё, у нас сейчас совсем другое, человеческое, диванно-приземлённое.