«Пыльца рассыпaлась, и в каждой крупинке маячил рассвет…»
Пыльца рассыпaлась, и в каждой крупинке маячил рассвет,просеянный сквозь духоту автозаков – зачем жетаким укрупненным масштабом тревожить уснувших друзей:созрела клубника, приземный туман прожигая насквозьвосславленной алостью: чем залатаешь понятные дыры,коль слово твое слишком ясно и нити молчанья блестятпрозрачностью этой небесной, что сходит к земле и плотнеет,предметные взяв очертанья в заложники? Нечемотбиться от почвенной сырости – бросьлегчайшие камни, что вмиг тяжелеют полетом безмерно —в ладонь возвратиться не в силах, ложатся на небе,надеясь дождаться строителя, бывшего всем.
«О голосе этом природном, цветастом, не скажут…»
О голосе этом природном, цветастом, не скажутсистема одобренных знаков и символов четкий набор;в крыжовнике найдена колкость, но все жеон принят в садовую негу – и трется о ветер,стараясь шипы затупить: все молчит зеленцой виноватойо знании детском, закинутом выше, чем кроны смыкалисьс дневной тишиной… От плодов не отдернуты руки:касанье кустов, словно правду, терпеть, представляя —выходит сквозь дверь болевую ненужная тьма – загостиласьв податливом теле, как будто хозяина нет;о знании правил, законов, приказов недолгоклубнике краснеть, воспрещая душе поворотк земле – ну а книгой предписана сладость,и нечего слушать немые растенья, что дышатв надзор полицейский, надеясь недоброе время согреть.
«Воскресшей афишей, изгнавшей зачин желтизны…»
Воскресшей афишей, изгнавшей зачин желтизныс бумаги прогорклой, пока не коснувшейся нашего вдоха —стена отвечала на власть, проницавшую зренье:откопаны корни, расспрошены комья земли о быломистоке событий – грядет перемирье: приди, часовой,на пост, разраставшийся дальше границ обесцвеченной песни;такие глубины зарделись, что лучше о сваях, творящихся звездным огнем,поведать, пока не расклеены буквы на лобных местах:«…в борьбе с неизвестным врагом не бывайте водой,иначе втечете под самую высь, в расстояние, в чуждую форму,в ненужную емкость, какую повергнуть должны…»Расклейщик смолчит о ведерке, где мутная жижаберется при вспышке небесной яснеть.
«С любви необъятной – нам берег другой рассмотреть…»
С любви необъятной – нам берег другой рассмотреть,моста замышляя строительство, чувствуя правосебя обнаруживать глиной, нашарившей чистую воду;для брода родится река и глядит в человека с такойпроявленной нежностью, что не чураться проявки – все легче;схоронена пленка в нутро аппарата —совсем как ушедший, что ждет световых отпечатковбезмерности, выбравшей дерево, облако, речку и кустсвоими агентами здесь, где снуют чудеса тыловые;вербовочной сладостью липнет к душе поцелуй,соцветья и пчелы гордятся накопленным клеем.С любви необъятной не воду ночную испитьприходит просвет, что казался себе человеком.
«Дыхание кожи, раскрытие пор, красотой разогретых…»
Дыхание кожи, раскрытие пор, красотой разогретых:огонь с поволокой, зачем человека влечешь —раскрошено зарево, искры творят подношение клюву,надето на воздух (поверить легко) перемирье,теперь не замерзнут следы речевые, рассветами полнясь;волокна пропитаны тем, чем стыдится погода предстать:о пасмурный полдень, для вдоха довольно морского величья,но лучше насущное мыслить – как сделать продажиисточником неба, где звезды растут в необъятном числе;да, неба бывало премного, да всесдышали, себя нараспев поджидая в тенисвободы, ветвящейся жаром, внимательным к песне.
«Когда подбирается рабство к поверхности тела…»
Когда подбирается рабство к поверхности тела,земная прикормленной птицей напета броня —прозрачными латами можно дышать, обнажаясловесную тягу к покою, восславив покровы, но преждеканат световой уловить на привычных частотах:свиванье, ты – принцип, какому подвержены волны,чье радио вхоже в столицу любви неизбывной.В эфире – лишь лязганье схватки, кольчужная примеськ прибрежью, надетому спешно на тело рассказанной мглы;здесь время подарит храбрейшему воину негу,покуда швартовы крепчают, вбирая веселость;ты, пауза между словами, себя рекламируй,непросто – остаток людской тишины продвигать.
«Позиция власти освоена, можно экзамен сдавать…»
Позиция власти освоена, можно экзамен сдавать,вытягивать шорох равнин, как билет с неподъемным вопросом:составлены фразы из шрифта подвижного – но, укрупняямасштаб, разглядим ли снующие танки, пехотную статьи прочее, ставшее буквами? Нечто под сердцем родится:гибрид песнопенья и крови, белковая шутка, одетая в синтез, —спасибо правителям, взявшим телa в обработку, довольнобесхозности дышащей, страстной, желающей жить, целовать,бесхозности, ждущей объятий и верного взгляда.Сквозь парк не пройти – обесточена ночь, что набухла в стеклефонарных гигантов, трясущих столбамис таким сладострастьем над чистой землей, что порасоитием света и почвы назвать обретение смысла.
«Творить излученьем знаменным в телах размягченных, людских…»
Творить излученьем знаменным в телах размягченных, людскихновейшие органы, в прежний закон эволюции веря, —позиция власти, обретшей опору, латающей всякую брешь,куда проникали напевы, забравшие ритмцветочно-сердечных раскрытий: кто спорит, что жизньскрестила биенья и – видимый нам – календарь лепестковый?Кто в «любит – не любит» оденет мелькание дней, обрываяпыльцовую нежность – хоть новым собой назовись,хоть прежнее имя зажги, как фонарик карманный, ступаяпо темному слову – тебя узнают, направляя в глубины сердецсверхцепкое время, познавшее клады.
«Толченой скорлупкой яичной скрипит на зубах…»
Толченой скорлупкой яичной скрипит на зубахтворожное детство – что крепче костей, напитавшихся правдой?Скользит, как медуза, расправленный флаг по высотам,над морем, сияющим льдинами, новая эра творитсявзаимозамен, замещений, ротаций, подобий:обрушатся стены, узнавшие в небе иную опору,но вряд ли откажутся от набухания перистой кладки,предписано золото – зренью, уставшему высь проницать,как будто схожденье на нет не окажется лезвийным, еслив ладони теплеть топорищу и спорить с надменным металлом.
«Прописано: хладность металлов прикладывать к жаркому лбу…»
Прописано: хладность металлов прикладывать к жаркому лбу.Птенец поедает свой дом – дожевать бы обои,прогрызть штукатурку туда, где маячит сверхпрочность,всесилие тела, ведущего жизнь к непомерному счастью.«Великий Учитель не мог ошибаться» твердят топоры,в морозную звонкость макаясь, завидуя перьям гусиным,что тратят чернильное нечто, скрипя по оконным просветам,сулить письменам упразднение буквы приходит мотив,его анатомия в целом понятна: скелетным молчаньемкрепчает, но просит: «по небу разбросанный кальцийнелегкими сгустками вспыхнет, лишь сгинет закат —среди надоедливых реплик встань, человек, подпираяплечом непосильный закон, тяготеющий к свету…»
«Запрятаны горы – да так, что теряется обыск…»
Запрятаны горы – да так, что теряется обыск,в жилище входя, обретя человечье обличье: не нам лидоярка несет молоко, чтоб занять утомленные рты?Животной едва белизной говорливость залепишь – и сразупогоня за вдохом высотным нагрянеткак сумма идей на страховочных тросах всеобщей любви,в кармане махорочной пропастью запах несладкийзияет – и в пальцы толкает крупинки смягченья:им хочется с ветром смешаться, с прозрачным простором,сквозь пламя и вдох выходить в прибылое везде.