Чтение онлайн

Следующий цикл практик предлагает метод работы с этими слоями, позволяющий прорваться сквозь их кажущуюся прочность.

Для буддийских практиков было довольно обычным делом медитировать на «небесных кладбищах» — больших пространствах, усеянных человеческими костями и разлагающимися трупами. Они проводили там ночи, которые обычно считаются самым страшным и опасным временем суток, когда, даже при полной луне, всё видится смутно, а звуки — шум ветра, обдувающего кости, или собачий вой — не сразу и определишь. Целью их практики было взглянуть в лицо собственной привязанности к своему телу, своим желаниям, надеждам и страхам и обрести глубокое переживание непостоянства и пустоты.

Недавно я услышал об одном монахе, который удалился на кладбище в Индии и воткнул пурбу — ритуальный кинжал, символизирующий устойчивость осознанности, — в землю перед грудой костей. Он спокойно сидел, глядя на кости и медитируя о непостоянстве и пустоте, порождающей все переживания. Потом он услышал поблизости звук — испугавший его вой. Он хотел было убежать, но каким-то образом в темноте он пригвоздил пурбой край своего одеяния, а потому не мог встать. Он не мог убежать, не мог отодвинуться, и его охватил ужас. «Вот оно! — подумал оно. — Сейчас я умру».

Через мгновение он понял: «Именно чтобы познать это, я сюда и пришёл. Нет «я», нет никакого монаха — только груда костей посреди гниющей плоти, движимая представлениями, эмоциями и физическими ощущениями. Он вытащил из земли свою пурбу и пошёл домой в монастырь, но обогащённый глубоким переживанием пустоты.

Это не значит, что за пониманием пустоты и непостоянства вам нужно отправляться на кладбище, втыкать нож в штанину или край юбки и испытывать ужас оттого, что вы не в силах встать. У нас и так достаточно всяких ужасов — а также неуверенности, привязанности, неприязни — в нашей повседневной жизни: на работе, во взаимоотношениях и в том, как мы чувствуем себя, отправляя детей в школу. Вопрос такой: кто испытывает ужас? Кто неуверен? Где живёт желание, или ревность, смятение, одиночество, отчаяние? Откуда берутся все эти личности: мать, ребёнок, сотрудник, начальник и т. д.? Куда они уходят, когда их уже нет? Где они существуют, когда мы их воспринимаем?

Понимание — это всё равно, что карта. Она показывает нам, куда нужно отправляться и какими дорогами туда можно попасть. Однако карта — ещё не путешествие. Интеллектуальное понимание пустоты, получаемое путём последовательного расчленения вещей на всё более мелкие части, признание непостоянства и взаимозависимости (о чём говорилось выше) и есть то, что мы могли бы назвать аналитической медитацией. На уровне анализа может стать очевидным, что «я» — это не моя нога, рука или мозг. Но этот уровень аналитического размышления представляет собой лишь первый шаг путешествия.

Я слышал, что есть люди, которые, услышав о пустоте, сразу же всё понимают, и лелеемые понятия «я» и «другие», коробочки «мне нравится», «мне не нравится» и «я не знаю», а также все более мелкие ящички исчезают в них мгновенно. Я не принадлежу к числу этих счастливцев. Мне до сих пор требуется прилагать усилие. Внутри коробочек есть ещё коробочки, которые только предстоит обнаружить. Устойчивость в переживании единства ясности и пустоты развивается со временем, благодаря практике.

Однако с годами я узнал, что этот постепенный процесс развёртывания является не препятствием, а благоприятной возможностью обнаружить всё более и более глубокие уровни осознанности. Можно ли наложить ограничения на то, что по сути своей безгранично?

К счастью, меня научили средству, или методу, преодоления рассудочных понятий, позволяющему прийти, причём мгновенно, к прямому переживанию пустоты, объединённой с ясностью. Этот метод на санскрите называется випашьяна, а по-тибетски лхагтонг. Традиционно эти термины переводят как «прозрение», хотя на самом деле они означают скорее «высшее видение» или «видение за пределами».

Что мы видим за пределами? Все наши представления: «я» и «моё», «они» и «их» и зачастую пугающие, нерушимо прочные взгляды на «реальность».

Випашьяна, или лхагтонг, — не просто интеллектуальное упражнение. Это практика на интуитивном уровне, напоминающая то, как вы находите дорогу к двери в тёмной комнате. На каждом своём шагу вслепую вы спрашиваете: «Где я?», или «Где гнев?», или «Кто тот, на кого я сержусь?»

Сочетая понимание пустоты с методом внимания, випашьяна, или лхагтонг, предлагает основанный на личном переживании метод преодоления привязанности к понятиям «я», «моё», «вы», «ваше», «они», «их», «гнев», «ревность» и т. п. Мы лицом к лицу сталкиваемся со свободой осознанности, не ограниченной умственными и эмоциональными привычками.

Хотя мы привыкли отождествляться скорее с мыслями, мелькающими в нашей осознанности, чем с самой осознанностью, эта осознанность, представляющая собой нашу истинную природу, обладает бесконечной гибкостью. Она способна на любые переживания, пусть это будут даже ошибочные представления о самой себе как ограниченной, заблуждающейся, безобразной, тревожной, одинокой или испуганной. Когда же мы начинаем отождествлять себя с безвременной изначальной осознанностью, а не с мелькающими в ней мыслями, чувствами и ощущениями, мы делаем первый шаг к тому, чтобы лицом к лицу встретиться со свободой своей истинной природы.

Одна ученица выразила это следующим образом: «Когда мне пришлось пройти через развод, я очень старалась осознавать ту боль, которую испытывала. Я стёрла её в порошок, благодаря тому, что наблюдала мысли, возникавшие в моём уме, и ощущения, захватывавшие моё тело. Я много думала о боли, которую, возможно, испытывает тот, кто вскоре станет моим бывшим мужем, и о боли, возможно, испытываемой другими людьми в нашей ситуации, и поняла, что не одинока. А мысль о том, что они мучаются, наверное, не извлекая никакой пользы от наблюдения своей печали, тревоги и чего угодно, побуждала меня желать им облегчения.

Работая таким образом с болью, я постепенно начала понимать, причём не просто умом, а интуитивным образом: “да, вот так оно и есть”, что моя боль — это не я сама. Кем бы или чем бы я ни была — это наблюдатель моих мыслей, чувств и физических ощущений, которые часто сопровождают его. Конечно, временами я испытывала горечь одиночества, ощущала тяжесть в области сердца или в животе, спрашивала себя, не сделала ли ужасную ошибку, и желала бы повернуть время вспять. Но, наблюдая за тем, что происходило в моём уме и теле, я поняла, что есть нечто (или некто) большее, чем эти переживания. Что это нечто — “наблюдатель”, присутствие ума, которое не нарушают мои мысли, чувства и ощущения, но оно просто наблюдает их, не оценивая как хорошие или плохие.

Тогда я начала искать “наблюдателя” и не могла его найти! Дело не в том, будто ничего не было, — оставалось это чувство осознанности, — но я не могла подобрать ему имени. Даже “осознанность” не слишком подходила. Это слово не передавало всего смысла. В течение пары секунд, быть может, больше, оно одновременно казалось и «наблюдателем», и наблюдением и наблюдаемым.

О, я знаю, что не могу выразить этого как следует, но присутствовало лишь чувство чего-то большого. Это так трудно объяснить…».