Чтение онлайн

И вот оно — через край!

Не важно, что послужило триггером: ее взгляд презрительный, ее слова деркие, они всегда меня заводили, опять ее гребанный побег…

Не важно.

Важно, что рвануло. Верней, еще нет, но вот-вот.

Я человек все же! Я, блять, не привык к такому! Для меня и без того все чересчур!

Я привык быть простым, глумливым засранцем, играющим, а не живущим. Еще с детства привык, потому что так легче. Так проще.

А Радужка каким-то образом под кожу прямо — и в нутро! И там умудрилась отыскать что-то похожее на сердце!

И вот теперь я этим чем-то очень чувствую все! И не хочу этого чувствовать! Потому что больно! Не хочу!

И, одновременно, хочу. Ее хочу. В свои руки, под себя! Во всех блядских смыслах, и секс тут — вообще не на первом месте!

На первом месте — ее присутствие под кожей, внутри. Нехер меня кидать, нехер давать надежду, смотреть, а потом так делать! Нехер!

Отстраненно осознаю, что вообще не в себе. Словно со стороны смотрю на дикоглазого придурка, с рожей маньяка топающего по универскому коридору.

От меня отлетают люди, те, кому не повезло попасться навстречу.

Но я не вижу их. Никого не вижу, кроме нее: мелкой гремучей радужной змейки, умеющей так больно, до нутра самого, кусать.

Догоняю ее уже на пороге, разворачиваю к себе резко, за локоть, вижу огромные, полные слез, слепые глаза…

И умираю прямо тут, на пороге гребанного универа.

Прозрачные капли на ее ресницах завораживают, мгновенно перестраивают дикую злобу, что так рвалась из груди, в нечто. Нечто вообще противоположное.

Я перестаю дышать, перестаю думать, потому что главная задача сейчас: смотреть на эти капли, дробящиеся на миллиарды оттенков. Радужных, как ее волосы…

Не знаю, сколько проходит времени, мы застываем в прозрачном янтаре, не сводя глаз друг с друга… И я бы, наверно, так и остался стоять, загипнотизированный, но Радужка чуть заметно дрожит ресницами, капли падают с них на щеки, и я срываюсь.

Наклоняюсь, тяну ее на себя, жестко впечатывая в грудь, и слизываю эти капли, захлебываясь вкусом, сходя с ума от тихих, нежных таких, беспомощных стонов, всхлипов прямо в губы мне:

— Дурак какой… Боже… Дурак… Гад… Как ты?.. Как?..

Я не знаю, как Радужка. Я дурак, да, я мудак. Но я не могу перестать. И я не могу тебя отпустить.

Мне так нужно, Радужка, так нужно сейчас…

Я не говорю этого, потому что в горле все пересыхает, там пустыня Сахара, блять, и срочно нужен источник жизни.

И я приникаю к этому источнику, жадно, потому что умираю. А умирающему можно чуть-чуть побольше живой воды, да?

Ее губы — живая вода для меня, я пью, пью, не могу напиться, все мало, мало, мало!

Словно в бреду, ощущаю, как обхватываю ее, поднимаю над полом, потому что так легче целовать, доставая везде, придерживаю ладонью за затылок, чтоб не смела лишать источника жизни!

И благословением свыше — ее пальчики на шее.

Простила, да? Простила, Радужка?

Пожалуйста… Да, я дурак. Но я тебя люблю. Это так просто, так правильно, когда понимаешь.

А я понимаю.

Вокруг нас пустота, вязкая и топкая. Никого и ничего. Ни универа, ни однокурсников, ни преподов… Только мы с ней.

Обхыватываю второй рукой поперек талии, это так легко, она такая маленькая… И такая сладкая. И вся полностью, со слезами, с мокрыми губами, с невысказанными обидами — самая нужная мне. Настоящая. Все, что до нее — пустое, такое неправильное, такое плоское, фальшивое…

Так все становится просто, когда понимаешь, находишь то, что реально твое…

Я целую, упиваясь, забыв про весь гребанный мир…

Вот только мир напоминает о себе.

И мы не в жестком янтаре с Радужкой.

А жаль…

Риска отлетает от меня неожиданно и резко. Ощущение перехода дикое, словно всполох огня в руках держал, а в следующее мгновение — хлоп! — и нет его! И только глаза все еще болят от ослепляющего счастья, а руки фантомно горят, будто чувствуя еще ее нежный трепет…

Я не успеваю опомниться, как получаю нехилый такой удар справа!

Не успевшая обработать смену декораций башка взрывается болью, а мир внезапно падает.

Больно.

На автомате группируюсь, чтоб правильно упасть, перекатываюсь, вскакиваю, машинально встаю в стойку.

Мозг в этом не участвует, только вбитые наглухо рефлексы.

— Гошка, какого хера? — возмущенный голос Радужки сбоку.

Возмущается, это хорошо. Значит, не сильно досталось. Может, это только у меня внезапная потеря ее ощущается болью?

— Пошла на занятия, засранка! — рычит знакомый голос длинного, и я моргаю, приходя в себя и теперь верно оценивая ситуацию. И чувствуя дикий прилив уже исчезнувшей было злобы.

Ну конечно, кто, кроме этого урода, мог такое сделать? Мог мне помешать? Больше нет смертничков! Только один! Ну ничего, его сейчас, блять, уравняю с остальными!

Скалюсь злобно, радостно находя причину своих несчастий.

Верней, причина-то рядом перетаптывается, бессильно пытясь тормознуть своего бешеного братишку, но Радужку не уебешь. Я сам кого угодно уебу, если ее тронуть посмеют.

А вот длинный… Ох, сука, как же ты вовремя!

Урод замечает и мой оскал, и мой, явно неадекватный, взгляд, отвечает радостной ухмылкой и, оттолкнув от себя сестру, упорно не желающую его пропускать, кидается на меня.

Я не убегаю. Хер ли бегать?

Надоело сдерживаться!

Заебался!

В этот момент нет у меня в мозгах нихера, нет нужной расчетливости, за которую когда-то хвалил тренер, нет понимания, что будет дальше. Потому что похер мне, что будет дальше. Сейчас я хочу крови!

Все, что не до конца вылилось в подчиняющем, злобном поцелуе с Радужкой, сейчас радостно выливается в драке.

А деремся мы с длинным остервенело, забыв, ко всем херам, про правила, тупо молотим друг друга, не сдерживаясь.