Раиса Немчинская
Шрифт:
Ответы Жоржа сохранились.
«11. 5. 43 г.
После очень большого перерыва я получил целую кучу писем, правда, старых (последнее датировано 8. 3). Сегодня, совершенно кстати, нас отвели с передовой на отдых. За целый день ни одного разрыва вражеского снаряда, мины или авиабомбы. Можно умыться и сменить белье, в котором уже завелись „автоматчики“. Это надо пережить чтобы понять. Но сейчас живу в лесу, как на даче.
Прочел твои письма очень внимательно, бедная моя девочка. Зря ты извиняешься за их содержание. С кем же тебе поделиться, как не со мной. Вряд ли моя заочная консультация будет реальной. Но если у меня будет возможность, обязательно обо всем подумаю и сообщу тебе.
Ты не обижайся на меня за то, что я до сих пор этого не сделал. Возможно, ты не совсем ясно представляешь себе, какова моя жизнь и работа. Длинных описаний делать не буду, но скажу коротко. Взять хотя бы последнюю неделю. Семь суток я не спал. Беспрерывно находился под обстрелом. Много моих товарищей, замечательных людей, убито и ранено. Если я жив и пишу тебе, то это только счастливая случайность. Выполняю я ответственную, опасную и важную работу разведчика, причем руковожу и целиком отвечаю за этот участок. Результаты у меня неплохие. Я вторично представлен, но ты подумай, можно ли в обстановке, о которой я пишу, спокойно обмозговать монтаж трюков для номера. Поэтому не сердись, родная.
Все остальные твои переживания мне тоже близки и понятны. Можешь мне поверить, что я глубоко чувствую, как трудно Маке учиться и жить в условиях цирковой неустроенности, в которых вынуждена прозябать ты сама. Может быть, будет правильно отправить Маку к моей матери, хотя бы до выпуска нового номера. Подумай насчет этого, а я ей напишу, прозондирую почву. Будь только умницей.
Целую тебя,
«5. I. 44 г.
Пишу тебе опять с нового места. Позавчера приехал. Задержусь, видимо, опять надолго, что-нибудь около месяца. Я, как видишь, конкурирую с тобой по части передвижений. Поэтому и затруднена наша с тобой переписка.
Сегодня у меня свободный день, и я постараюсь раздельно ответить на все затронутые тобой вопросы. Заранее прошу прощения, если в моем анализе будет что-либо неожиданно неприятное для тебя, но ход твоих мыслей, излагаемый в письмах и являющихся логическим продолжением всех событий, о которых ты писала ранее, заставляет меня сделать это.
Прежде всего о твоем новом номере. Ты мне пишешь о всяких благах жизни, наградах и т. п., забывая о том, что успех и всякие блага приходят в целеустремленной каждодневной, с любовью делаемой работе, а не валятся с неба. Если же ты будешь работать, как ты пишешь, „автоматически“, будешь опускать руки перед трудностями, то, конечно, добиться реальных результатов трудно. Если у тебя нет колец — стыдно тебе, опытной гимнастке. Когда нет хорошей веревки, можно их сделать из троса, из цепи. Оставить заказ на заводе, даже неначатый, когда дело идет о большой конструкции, — опрометчиво. А хуже всего не проверять, хотя бы частично, придуманный монтаж работы. Перед тобой прошли две поучительные истории создания нашей „Луны“ и мучительного рождения неродившихся „Летающих людей“. Из одного этого ты могла, конечно, вынести кой-какой опыт.
Скажу только одно — возьмись за дело серьезно, если хочешь его сделать, и запомни, что, если номер будет хорош, с каким бы опозданием он ни был выпущен, — он принесет тебе авторитет и пр. А для того, чтобы он был хорош, надо душу в него вложить, приложить руки, а не опускать их при неизбежных неприятностях.
Умоляю тебя прочесть „Они сражались за Родину“ Шолохова. Ты меня поймешь. Только не обижайся. Ты же у меня умница и не лишена чувства юмора.
О послевоенных перспективах могу сказать, что, я уверен, мы с тобой место свое в жизни найдем, и, надеюсь, место это будет не из последних. Но это дело будущего, а сейчас надо все свои помыслы, все свое существо направить на скорейшее выполнение общего святого дела освобождения Родины. Ты — работник советского искусства, тоже внесешь свою лепту, создав новый высококачественный номер.
Мака письмо мне, конечно, прислал. Неужели это „мероприятие“ так сложно по „организации“? Напиши мне подробнее на эту тему. По-моему, ты беспокоишься о Маке напрасно. Вне цирка он, конечно, будет лучше. Отсутствие сына освободит тебя от многих забот, и ты должна максимально использовать все время для подготовки номера, а не киснуть. Ты у меня сильная и добьешься своего. Береги себя и помни, что у тебя есть муж, который любит и никогда не забывает свою женулю.
Целую,
«24.3.44 г.
Получил твое письмо от 22. 3 и наконец-то за долгое время почувствовал мою Риккусю. Вот такой надо быть, девочка. Уверен, что теперь у тебя дело пойдет на лад. Несомненно, в процессе создания номера тебе еще встретится ряд трудностей, но к ним надо отнестись трезво и спокойно, по-деловому их преодолеть.
По твоему рисунку получил примерное представление об аппарате. Сделан ли расчет на тросы растяжек и подъемов? При прыжке они испытывают большие динамические нагрузки. Не будет ли крутиться в стороны трамплин? Судя по рисунку, он прикреплен к одному стержню остова аппарата. Подготовлены ли места для крепления тросов и амортизаторов для прыжков. К чему будешь крепить тросы — к ногам или поясу? Что думаешь делать, чтобы быстро отстегнуть тросы в конце номера? Опиши мне все по порядку. Какое участие в подготовке нового номера принимает Юра Дуров? Юре я писал, но не получил пока в ответ ни звука. Напишу еще раз.
Я знаю, что тебе тяжело, моя девочка. В особенности тебе тяжело из-за твоего характера. Ты и сама это сознаешь. Следует пересмотреть свои позиции. Переделки в аппарате несомненно будут. Поэтому постарайся, где можно практически, а где и мысленно, проделать предстоящую работу, продумывая трюки и движения до мелочей, предусмотреть возможные переделки заранее.
Получил письмо от Коли Павлова. Ему тоже, видимо, нелегко пришлось с новым номером. Не пойми меня так, как будто бы я жду от тебя только развлекательных писем. Конечно, нет. Я хочу, чтобы ты писала мне искренне о своей жизни и мыслях, но без загибов в сторону психозов. Будь упорной, Риккуся. Упорной и последовательной в своей работе. Ставь перед собой конкретные цели и будь тактична во взаимоотношениях с людьми. Уверен, что ты добьешься своей цели. От всей души желаю тебе этого.
Я за это время продвинулся еще на Запад. Сижу и смотрю сейчас на один город, который еще не значится в списке освобожденных, но, конечно, в ближайшее время будет освобожден.
Крепко целую тебя. Желаю тебе здоровья, успехов и энергии.
Аппарат делали в Куйбышеве. Там, за городом, на пустыре, известном среди старожилов как Безымянка, через несколько месяцев после начала войны возвели авиационный завод на базе эвакуированного из Воронежа и других мест оборудования.
Проникнуть на такой завод было совсем не просто. Сначала Рикки попыталась сделать это через А. Б. Юмашева. Он, как и многие местные летные начальники, часто вместе с женой, балериной Большого театра, бывал на цирковых представлениях, заходил порой за кулисы. Однажды семья Юмашевых пригласила эксцентричную гимнастку к себе домой. Андрей Борисович терпеливо выслушал ее эмоциональные всплески о чертежах, о каком-то небывалом прыжке, о заводе, учтиво обещал помочь. Однако ничего не сделал. Не до того, видно, было крупному войсковому командиру, да и, наверное, номер, о котором рассказывала ему артистка, показался ему попросту невыполнимым.
Но Рикки не успокоилась. Вместе с Юрием Дуровым (работала она уже в его коллективе) обратилась в обком партии к секретарю по пропаганде. Они убедительно и долго доказывали ему, что создание новых цирковых номеров необходимо именно сейчас, когда идет война, что высокое мастерство цирка поднимает дух фронтовиков, что это лучшее доказательство крепости нашего тыла. Секретарь, конечно, не устоял перед их натиском, созвонился с директором завода, выдал им письмо с ходатайством о помощи.
Рикки возомнила, что победила. Но опять, как и год назад, при изготовлении чертежей, победа эта оказалась весьма относительной. Заказ на аппарат приняли, состоялся даже разговор с технологом. Но цирковой коллектив уезжал работать в другой город. Изготовление аппарата повисло в воздухе. Шла война. Фронту, конечно, нужны были самолеты, а не цирковой аппарат. А Рикки настолько поверила, что изготовят его тут же, немедленно, что, желая сосредоточить силы на выпуске нового номера, решилась даже отправить сына в Москву к матери Жоржа.
Впрочем, не жил бы сын у бабушки, не сумела бы Рикки добиться разрешения на проезд через Москву, когда коллектив Дурова перебирался на весенне-летний сезон из Челябинска в Саратов. В Москве Наум дал ей письмо к своему приятелю, главному инженеру саратовского крекинг-завода. Этот-то инженер мало того, что помог сделать крутилки для зубника, соединил Рикки с директором Куйбышевского завода. Тот ответил кратко: «Приезжайте». Снова произошло чудо, опять нашлись добрые люди, вошли в ее необычное положение, помогли отправить ее в Куйбышев на заводском самолете. Жила, вернее, ночевала Рикки в центре города. Только там ей смогли устроить койку в общем номере гостиницы. Каждый день в половине шестого утра втискивалась она в первый трамвай и больше часа добиралась до Безымянки. В город возвращалась поздно на грузовике, развозившем по домам инженеров. Рикки простудилась и заболела плевритом. Несмотря на высокую температуру, она продолжала приезжать на завод, чтобы ускорить изготовление аппарата. Заводские удивлялись, не могли понять, как можно быть такой одержимой. Рикки недоумевала в свою очередь: «Ведь вы же сами месяцами не выходите с завода, не бываете дома». Ей резонно возражали: «Так мы же для фронта». Трудно было, видимо, уразуметь, что для Рикки цирковая работа и была возможностью принять личное участие в общей борьбе.
Начальники цехов, особенно одна женщина-ленинградка, помогали чем могли. Но могли мало, всех поджимал план. Все же присутствие Рикки сильно продвинуло дело. При ней сварили трамплин, вырубили профиль полумесяца, а потом шабровали дюраль, чтобы он светился под прожекторами. Словом, когда Рикки спустя две недели уезжала, аппарат практически был готов. Оставались детали и упаковочные ящики.
В Москву Рикки приехала на первую программу зимнего сезона выступать со старым номером, чтобы параллельно готовить новый к смотру. Так она была счастлива, уверена в своих силах, убеждена в победе, что, одеваясь к премьере, жарила пирожки и помогала сыну решать задачки. Обычно перед премьерой Рикки волновалась, могла взорваться из-за малейшего пустяка, а тут сумела внушить себе, что она не на войне, нервничать можно на фронте, а здесь, в тылу, даже нет оснований для беспокойства. Номер провела без срывов, уверенно. На следующий же день после премьеры приступила к репетициям на новом аппарате.
Прежде всего собрала кольцо с фермой для вращения. Сделала перекладину-штамберт на балках перекрытия артистического фойе, у входа на сцену, прямо возле лестницы. На нем и повесила «Луну». Началась мучительно трудная подгонка трюков к аппарату. Но все на редкость шло споро. Попробовала баланс на одной ноге — получился. Мельничка на спине — пошла. На носках повисла с первого раз. Решила наконец проверить трюк, на который делала ставку, вращение в кольце. Вставила ноги в петли, ухватилась руками покрепче, отстегнула стопор, нырнула головой вперед и сложилась в талии пополам. Колесо согнулось.
Вспомнила Рикки тут и свои споры с технологом завода, свои требования ставить самые тонкостенные трубы. Поняла, как не права была, да поздно. Шел уже декабрь, до смотра оставалось неполных два месяца. Ни на переделку, ни на укрепление аппарата времени не оставалось. Кольцо выправили. Трюк пришлось выбросить.
С этого и началось. Все полетело кувырком, стало ломаться, гнуться, не срабатывать. Пришлось Рикки укрощать полет своей фантазии, репетировать только то, что получалось сразу. Она не сдавалась. Обязательно хотела пустить обрыв в одну ногу после мячиков. На изогнутой трапеции шел он безукоризненно. А когда попробовала в круге, он же жесткий, без амортизирующих веревок, такой был рывок, что Рикки подумала: «Или нога оторвалась, или, того хуже, снова круг согнулся». И от этого трюка пришлось отказаться. Додумывать, доделывать уже некогда. Главное, не было возможности репетировать. Цирк и так забит артистами, но все приезжали и приезжали новые претенденты на участие в смотре. Менялись прямо как в калейдоскопе.
Новый, 1945 год Рикки встречала тут же, в цирке, у канатоходца Павла Тарасова. Собрались люди, которых дороги и долгие гастроли сблизили, сдружили, можно сказать, сроднили даже. Был и Шахет, режиссер, принесший цирковым артистам самых разных жанров немало радостных побед. Посидели недолго, в десять утра уже начинался утренник. Но всем было весело, разошлись полные радужных надежд на окончание войны.
Начались наконец репетиции в воздухе. Только один человек и помогал ей, Папазов, бывший воспитанник Океанос, а ныне сам опытный изобретательный артист. Добрая душа, он лазал по ее просьбе укреплять стойку к подъемным тросам. Спустился он и сказал: «Знаешь, чем стоять на твоей шатающейся площадке, уж лучше мне копфштейны враскачку делать у себя на трапеции». Иван Константинович знал, что говорил, вместе со своим сыном, двенадцатилетним Леоном, он готовил к смотру воздушный номер, изобилующий сложными балансами.
Рикки, прикрепив лонжу, сразу стала прыгать и на трамплин, и с него, и каждый раз свободно и в нужном направлении. Но тут вмешался инженер по технике безопасности и заявил, что обрыва на штрабатах, да еще на веревочных, он не позволит. Бросилась Рикки в Главк, но и там, вспомнив о трагедии с Волгиной, о веревочных штрабатах и слышать не захотели.
Валентина Волгина, бывшая Дуглас, та самая, с которой Немчинские работали на праздновании двадцатилетия советского цирка в Ленинграде (тогда она выступала вместе с мужем), подготовила к первому смотру номер на сольной трапеции. Финалом шел обрыв на штрабатах. И вот в Москве за несколько дней до премьеры она, репетируя этот трюк, неудачно сошла с трапеции, ударилась о фонарь, а потом уже в довершение несчастья упала за барьер манежа. Случилось это год назад. И хотя было установлено, что причиной катастрофы были хлопчатобумажные, то есть вытягивающиеся и для штрабатов, следовательно, непригодные веревки, переспорить испуганных людей было невозможно. Значит, об участии Рикки во втором смотре не могло быть и речи.