Чтение онлайн

Остальное доктор Такагиси рассказывал без прежнего воодушевления и возбужденности. Исчезла страстность, с которой он говорил о тайне раман, ровно звучали слова. Он объяснил, как уговорил семейного врача подделать историю болезни и прописать ему лекарство, предотвращающее возможность появления мерцательной аритмии во время двухдневного обследования в Гейдельберге. Несмотря на некоторый риск, связанный с побочными эффектами применения лекарства, все сошло с рук. Такагиси прошел строгий отбор и наряду с доктором Дэвидом Брауном был включен в состав экспедиции как ученый. С тех пор он про медиков и думать забыл, пока три месяца назад Николь не известила космонавтов, что намерена рекомендовать для использования во время полета зондовый комплекс Хакамацу, заменив им обычные еженедельные обследования.

— Видите ли, — морща лоб, пояснил Такагиси, — при прежней системе медицинского контроля я мог бы просто раз в неделю принимать это лекарство, и ни вы, ни любой другой офицер службы жизнеобеспечения не смог бы ничего заметить. Но систему постоянных датчиков не одурачишь, а пользоваться этим лекарством ежедневно слишком опасно.

„Значит, вы сумели уладить дело с Хакамацу, и с его явного или косвенного ведома на ваш датчик были введены нужные предельные значения, что перекрывают имеющиеся у вас отклонения. Вы оба положились на то, что вся записываемая информация не потребуется никому. — Ей стало ясно, зачем Такагиси с такой срочностью вызвал ее в Японию. — Итак, вы хотите, чтобы я сохранила все это в тайне“.

— Ватакуси но дорио ва, вакаримас [10] , — мягко ответила Николь, переходя на японский, чтобы выразить сочувствие взволнованному коллеге. — Разделяю ваше беспокойство всем этим. Можете не объяснять, как вам удалось справиться с зондами Хакамацу. — Она умолкла, и лицо японца расслабилось. — Но если я правильно поняла, вы хотите, чтобы и я участвовала в этом обмане. Это невозможно. Я не имею права оставить ваше состояние без внимания, если не сумею убедиться в том, что этот „крохотный физический недостаток“, как вы говорите, не представляет серьезной опасности для здоровья. Иначе, я буду вынуждена…

— Мадам де Жарден, — перебил ее Такагиси, — я с предельным уважением отношусь к вашим моральным принципам. И никогда, повторяю, никогда не осмелюсь просить вас умолчать об этом, если только вы не согласитесь со мной, что проблемы здесь нет. — Он молча глядел на нее несколько секунд. — Когда вчера вечером Хакамацу позвонил мне, — продолжил он с прежним спокойствием, — я сперва подумал, что придется созвать пресс-конференцию и публично отказаться от участия в экспедиции. Но, представляя себе все, что мне придется говорить, я не мог не видеть умственным взором профессора Брауна. Он — блестящий ученый, хорошо разбирается во многих вопросах, и все же мне кажется, что доктор Браун слишком уж уверен в собственной непогрешимости. Меня скорее всего заменят профессором Вольфгангом Хайнрихом из Бонна. Он успел опубликовать о Раме множество интересных статей, но, подобно Брауну, видит в небесных визитах случайные события, абсолютно не имеющие связи с нами и нашей планетой. — На его лице снова появилось выражение сосредоточенности и увлеченности. — Я не могу сейчас оставить дело на них и не вижу выбора. Оба, и Браун, и Хайнрих, могут упустить возможность найти ключ ко всей проблеме.

За спиной Такагиси, по тропе, уводившей к главному деревянному зданию храма, торопливо шагали трое буддистских монахов. Невзирая на холод, они были облачены в обычные черные одеяния, ноги в открытых сандалиях словно бы не ощущали осенней непогоды. Японский ученый предложил Николь провести остаток дня в кабинете его личного врача, где ей будут предоставлены все подлинные, не исправленные материалы о его здоровье, начиная с самого детства. Или же, если она согласна, добавил он, всю информацию ей предоставят записанной в кубическом блоке, чтобы она могла обратиться к ней дома, во Франции.

Внимательно слушавшая Такагиси в течение почти часа, Николь на мгновение обратила свое внимание на трех монахов, решительным шагом поднимавшихся вверх по лестнице. „Их глаза так чисты, — думала она, — их жизнь лишена противоречий. Цельность ума — скорее достоинство. И если им обладаешь, легче отвечать на вопросы“. На миг она позавидовала монахам с их упорядоченным образом жизни. Подумала, как легко, должно быть, они справились бы с проблемой, которой одарил ее доктор Такагиси. „И все-таки он не из космических кадетов, — продолжала она размышлять. — Его роль в экспедиции не является жизненно важной. В чем-то он прав. Врачи слишком строго взялись за членов экипажа. Зря дисквалифицировали Алена, и будет позорно, если…“

— Дайдзебу [11] , — сказала Николь, прежде чем Такагиси договорил. — Немедленно отправимся к вашему врачу, и если я не увижу такого, что могло бы смутить меня, возьму все материалы домой, чтобы проглядеть за каникулы. — Лицо Такагиси просветлело. — Но еще раз хочу вас предупредить: если в вашей истории болезни найдутся сомнительные места или если я пойму, что вы скрываете кое-что от меня, то потребую вашего немедленного исключения из экипажа.

— Спасибо, очень большое спасибо, — отвечал Такагиси, вставая и кланяясь женщине-космонавту, — очень большое спасибо, — повторил он.

Генералу О'Тулу так и не удалось поспать за один прием более двух часов. Возбуждение и перелет из дальнего часового пояса заставили его ум бодрствовать. Всю ночь он изучал очаровательный буколический пейзаж на стенке рядом с кроватью и дважды пересчитал всех животных. К несчастью, закончив подсчет, он не сумел вызвать даже тени сна.

О'Тул глубоко вздохнул, надеясь все-таки расслабиться. „Откуда это волнение? — спросил он себя. — Это же просто человек, такой же, как и прочие жители Земли. Но и не совсем“. Генерал выпрямился в кресле и улыбнулся. Было десять часов утра, он сидел в малой приемной, ожидая аудиенции у Викария Христова, папы Иоанна Павла V.

С самого детства Майкл О'Тул мечтал, что однажды сделается первым папой, родившимся в Соединенных Штатах, „Папа Майкл“, мысленно обращался он к себе самому во время долгих воскресных дней, проведенных за чтением катехизиса. Твердя про себя фразы из урока, запоминая их, он представлял себе, как лет через пятьдесят в тиаре и сутане с папским кольцом на руке будет служить мессу в огромных соборах и на площадях мира. Он будет вдохновлять бедных, потерявших надежду и попранных. И сумеет доказать каждому — только Господь сможет сделать людей лучше.

В молодости Майкла О'Тула интересовали все науки, но в особенности его увлекали три темы: религия, история и физика. Они так и не переставали занимать его гибкий ум, который легко перекидывал мостики между всеми тремя достаточно различающимися дисциплинами. И его вовсе не смущало, что эпистемологии [12] религии и физики как бы устремлены в противоположные стороны. Майкл О'Тул знал, какие жизненные вопросы можно решать с помощью физики, а какие — исключительно обращаясь к Богу.

Так все три его любимых предмета сливались в один — в науку о Творении Господнем. Ведь в Нем одном начало всего — религии, физики и истории. Но как все это происходило? Что делал Господь в миг Творения, как Судия хотя бы… восемнадцать миллиардов лет назад? Кто, как не Он, мог дать исходный толчок невероятной силы катаклизму, названному людьми Большим взрывом, породившему из энергии всю материю во Вселенной? Разве не по Его замыслу первозданные атомы водорода слились в гигантские газовые облака, из которых, балансируя в полях тяготения, возникли звезды, в свой черед ставшие колыбелью для основных химических кирпичиков, из которых сложено здание жизни?