Раненый разум. Пройти через боль, чтобы её преодолеть

Агате тринадцать лет, она учится в восьмом классе и, возможно, пользоваться смартфоном она начала слишком рано. Девочка получила его в качестве подарка за успехи в учебе и, как и все подростки, использует им в основном для общения. Однажды Агата получает от одноклассницы скриншот переписки между самой этой девочкой и еще одной их общей подругой, и среди сообщений Агата находит следующее: «Агата так смешно одевается. Если она сама этого не понимает, значит, она просто глупая».

С этого дня девочка больше не может думать ни о чем другом. В течение многих месяцев она отказывается ходить на учебу в школу и постоянно плачет, у нее появляются проблемы с приемом пищи. Обычное сообщение в WhatsApp – и столь невообразимые последствия.

Утром 29 мая 2012 года Джанни был на работе, когда внезапно затряслась земля, и за показавшиеся бесконечными двадцать секунд обрушилась большая часть здания, в котором он в тот момент находился. Когда он обратился к нам за помощью, он также не мог думать ни о чем другом. Мужчина уже много месяцев не ходил на работу и испытывал приступы сильной тревоги, когда находился выше уровня первого этажа.

В рейтинге десяти самых сильных травмирующих переживаний землетрясения занимают верхние позиции, в то время как сообщения из мессенджеров типа WhatsApp в таком контексте даже не рассматриваются.

Возможно, сказанное нами звучит провокационно, но оно служит определенной цели. Во-первых, это позволяет сразу четко дистанцироваться от подхода, направленного на то, чтобы с этиологической точки зрения определять, что можно или нельзя назвать травмирующим событием (если использовать популярную сейчас терминологию) или во всяком случае таким опытом, который способен полностью разрушить нашу жизнь. А, во-вторых, оно с первых же строк этой книги обращает внимание читателя на видение последствий события, которое зависит от восприятия человеком себя, других и окружающего его мира, и вследствие которого субъективный опыт может быть трансформирован (неосознанно) в нечто глубоко болезненное. Поэтому мы не сможем решить, можно ли определить конкретный опыт как травмирующий, если не будем учитывать особенности восприятия человека, который с ним столкнулся.

Сильвии тридцать три года, у нее двое детей. У женщины рак молочной железы, он уже прооперирован и, по словам врачей, успешно удален. Диагноз был поставлен за год до того, как она обратилась к нам. Сильвия очень хорошо помнит свое состояние шока в момент оглашения диагноза, во что была одета врач, сообщившая ей о нем, и какая у нее была прическа, и ощущение удара в живот, которое она тогда испытала. Этот спазм в животе с тех пор не оставлял ее; она чувствует его каждое утро, просыпаясь, и только перед сном он проходит. Сильвия никогда не думает о прошлом. Она проживает каждый день с мыслью о том, что у нее больше нет будущего. Её будущее стерто одним словом: рак.

У Марии, наоборот, больше нет настоящего. Она потеряла его в тот день, когда её бывший муж, узнав о её новом романе, начал преследовать её с целью вернуть их отношения. Ее состояние на момент начала терапии у нас в центре можно сравнить с разгаром шторма. Марию мучает непрекращающаяся тахикардия и страх выйти одной из дома, но она чувствует себя обязанной продолжать жить и быть рядом со своим десятилетним сыном. Потеряв удовольствие ко всему, Мария приходит вечером домой без сил, с нетерпением ожидая, когда она сможет скрыться ото всех и пойти спать.

Что общего у всех этих случаев? После события, которое порой кажется весьма тривиальным (например, получение сообщения), порой является действительно катастрофическим (землетрясение или раковая опухоль), а иногда – жизненным опытом, считающимся теперь нормой (конфликтный развод), люди больше не могут воспринимать прошлое, настоящее и будущее, как они воспринимали их до этого момента.

Более или менее внезапное событие, кажущийся банальным опыт становятся демаркационной линией, разделяющей их жизнь; и неважно, остается ли человек в ловушке прошлого, лишенный видения будущего, или становится жертвой настоящего, с которым он больше не может справляться, одно можно сказать наверняка: этот опыт переживается и воспринимается им как переломный момент его существования. У нас всех были такие события, и мы прекрасно их помним, храня в памяти мельчайшие детали, которые в ином случае даже не запомнили бы.

Мы помним, как мы были одеты в тот день, когда нас бросили или предали, а мы об этом узнали; мы помним, где мы были, когда нам позвонили по телефону, чтобы сообщить, что нашего близкого человека больше нет; мы помним, с кем мы были, когда нам огласили страшный диагноз; мы помним каждый раз, когда в нашу жизнь вторгалась боль. Иногда это происходило внезапно, иногда постепенно, порой подавая какой-то предупреждающий сигнал. Боль всегда оставляет свой отпечаток. В лучшем случае мы сохраняем память о ней, осознавая, что мы такие, какие мы есть, в том числе и благодаря ей. В худшем случае она наносит нам незаживающую рану, вызывая у нас реакции, которые в долгосрочной перспективе становятся дисфункциональными и могут даже привести к формированию настоящих расстройств. Эти раны не зарубцовываются, они никогда не заживают и вызывают боль и связанные с ней сложные эмоции. Мы называем такие состояния «травмами», ранами, так как эта боль ранит и терзает человека, и, как и настоящие раны, если их не лечить должным образом, травмы также могут привести к самым различным последствиям.

Эти последствия всегда являются результатом, прежде всего, нашего эмоционального и когнитивного багажа, который каждый из нас постоянно конструирует и моделирует на протяжении всей своей жизни, поскольку мы не можем оставаться неизменными и являемся совокупностью наших биологических и биографических факторов, взаимно влияющих друг на друга на протяжении всей жизни до самой смерти (LeDoux, 2002).

Таким образом, говорить о болезненных и травмирующих событиях означает, прежде всего, говорить об изменениях и эмоциональном корректирующем опыте (Alexander, French, 1946). Те, кто проживают такой опыт, иногда внезапно, иногда более постепенно испытывают сильное потрясение от одного или нескольких событий, провоцирующих изменения в их эмоциональном восприятии реальности, которой они с этого момента также будут управлять по-иному.

Читатель, уже хорошо знакомый с нашим подходом, сможет познакомиться с операциональным методом, который мы обычно используем в своей практике и который позволяет нам с самого начала осуществлять терапевтическое вмешательство наиболее эффективным способом (Nardone, Watzlawick, 1990, 2000; Nardone, Portelli, 2005; Nardone, Balbi, 2008; Нардонэ Дж., Балби Э., 2019). В случае проблем такого рода применяется прямое исследование – вмешательство в систему, целью которого является изменение функционирования этой системы за счет разрушения механизмов, поддерживающих сохранение проблемы. То есть мы изучаем проблему через её решение. Именно благодаря этой методологии исследования-вмешательства, которой по её природе свойственны постоянные самокоррекция и эволюция, уже в первом десятилетии 2000-х годов в Центре стратегической терапии в Ареццо был разработан протокол вмешательства при терапии посттравматического стрессового расстройства (Nardone, Cagnoni, Milanese, 2007; Cagnoni, Milanese, 2009). В процессе этой работы мы продемонстрировали, как болезненный опыт постоянно возвращается и вторгается в настоящее человека, который, пытаясь избавиться от травмировавшего его воспоминания, подтверждает и фиксирует его, еще больше усугубляя его последствия. Как и при многих других видах психопатологий, также и для рассматриваемого вида расстройства исследование-вмешательство позволило нам получить более глубокое представление о том, как оно поддерживается, и это привело нас, в частности, к выявлению дисфункциональных реакций, осуществляемых субъектом сознательно или неосознанно в попытке совладать с ситуацией (так называемых “coping reactions” [1] ). Именно эти защитные стратегии, лишь частично осознаваемые, загоняют жертву травмирующего опыта в ловушку его собственных воспоминаний и приводят к созданию новых ограничений, принося с собой страдания, страх, боль и гнев.

Так было и с Джанни, которого по прошествии многих месяцев все еще преследуют навязчивые образы землетрясения, сопровождаемые состоянием сильной тревоги, или с Пьетро, который резко просыпается посреди ночи, когда ему кажется, что он слышит звонок телефона, как в тот вечер, когда полиция позвонила ему, чтобы сообщить о том, что его сын попал в аварию. Такие воспоминания иногда остаются неизгладимыми в сознании людей, вызывая в памяти не только содержание события, но и то эмоциональное потрясение, которое оно вызвало. Прошлое буквально наводняет настоящее, подобно полноводной реке, приносящей обломки и оставляющей их повсюду. Событие напоминает молнию, пронзающую небо и мешающую смотрящему на него человеку видеть его, как раньше. Результатом проживания такого опыта являются внезапные, «катастрофические», изменения на уровне перцептивной системы, происходящие молниеносно и способные вызвать немедленное изменение восприятия реальности.

Но болезненный опыт может иметь и другие последствия, отличающиеся от описанных. Он может заблокировать нас в настоящем, заложниками которого мы станем, не имея пути выхода. Например, во многих случаях землетрясения, когда после первого толчка происходит много слабых, можно наблюдать «экспоненциальный» эффект роста тревожности, вызванный первым толчком, который, не приводя к катастрофе, запирает человека в ловушке постоянного беспокойства и тревоги в ожидании того, что «что-то случится». То же самое относится и ко многим случаям сталкинга [2] , при котором каждое преследующее событие производит «эффект накопления», блокируя жертву в её настоящем и превращая его в ежедневный кошмар, отнимая прошлое и будущее; и этот процесс также характеризуется экспоненциальным ростом.