Чтение онлайн

Петряков с порога увидел неразлучных друзей, Мотю с Митей, задохнулся в их мощных железных объятиях.

– Что, браток, зазнался? И не приходишь, и на письма не отвечаешь... Видать, крепко тебя там приручили и одомашнили.

Железнов стоял перед ним всё такой же смуглолицый, скуластый, с синеватым от бритья подбородком. Мохнатые брови, нависая, чуть приглушали горящие насмешливым блеском глаза.

– Не влюбился ли?
– Он прислонил свое большое мохнатое ухо к груди Петрякова, прислушался.
– А? Сердчишко-то по какой-нибудь там трепещет?

– Никак нет!
– Иван Григорьевич приложил руку к козырьку.

– О, да ты, видать, застрахован.

– Он прививку такую придумал... От любовных бацилл!

– Ну да, прививку! От кого прививать-то? Отчислил самых красивых баб в резерв, а набрал такое... Бог знает что! Одна есть, так, знаете, братцы, ей-богу, настоящая лошадь Пржевальского!

Петряков оглянулся на него в сердцах, бросил хмуро:

– А ты попадись ко мне с перебитыми кишками на стол... Только лошадь Пржевальского тебя и спасет, а вовсе не отчисленные мною красавицы.

– Хо-хо! Сказал тоже: с перебитыми кишками...

– С перебитыми кишками - на тот свет, а не к тебе на стол!

– К праотцам!

– В кущи рая...

– Нет, есть у него, братцы, девчаточки!.. Просто прелесть какие! Только больно зелёные...

– Ну да. Ещё дедушка Крылов сказал: зелен виноград!

– Зелёных, брат, грех обижать.

Народ всё прибывал, и каждый, входя, полушёпотом спрашивал:

– Зачем вызывают-то? Очередная накачка? За что?

– Как будто сам не знаешь за что! За то, что твой полк вчера плохо стрелял.

– Ну да! И вовсе не плохо!

– А что ж, хорошо?

– Ну не все же рождаются гениями сразу! Поучимся, потренируемся... Терпенье и труд всё перетрут!

Вошёл адъютант командира дивизии, в мягких сапожках, серый, усатенький, как котёнок; изогнувшись, сделал мягкое движение бархатной лапкой:

– Прошу...

Они повалили в распахнутую дверь кабинета генерала, примолкшие, ожидающие, притихшей толпой.

– ...Выезжать, товарищи, так. В первом эшелоне у нас стрелковый полк Железнова. Затем артполк. Потом медсанбат...

С утра в воздухе вьётся серый, назойливый, как мошкара, мелкий дождь. Низкая редина туч обложила всё небо. Дым паровозов стелется почти параллельно земле.

На станции - гружёные фуры, трёхтонки, полуторки, груды ящиков, зенитные пулемёты, квадратные горы спрессованного и перетянутого проволокою сена, задранные кверху дулами полковые орудия, миномёты. В стороне, головами в один общий круг, спутанные и связанные поводьями кони. Они деловито и не обращая внимания на происходящее дружно жуют чуть присыпанный свежей влагой овёс.

Шум, крик, ругань:

– Давай, давай... твою растак! Ну куда ты, куда ты, тебе говорят!

– Раз, два-а, взяли!

– Петров! Петров! Куда потащил? Клади на эту платформу!

– Эй, Андрюха! Ложь с того угла, ложь с того угла, мать твою так!..

Хруст разбитого кем-то стекла, грохот копыт по деревянному настилу сходней, конское ржание и крик понукающих ездовых уже внутри огромного, тёмного и сырого пульмана.

Транспортный взвод, состоящий из одних запасных, или, как у нас в батальоне их называют, «дядьков», сегодня взмок от работы: ему больше всех достаётся. Они втаскивают по намокшим и от этого скользким сходням походные кухни, котлы, продовольствие, поднимают на платформы повозки, грузовики. Санитары, медсёстры и врачи из медроты грузят свернутые в бесформенные узлы брезентовые палатки, опоры и колья растяжек, бухты верёвок, оконные рамы со стеклами, железные бочки из-под бензина, печные трубы, ящики с медикаментами, автоклавы, носилки, операционные столы, рефлекторы, биксы и прочую разную мелочь.

Всюду шум, суета, движение, грохот...

Я сижу на охапке мокрого сена. Шинель на мне мокрая. Сапоги давно полны воды. От холодного ветра меня бьёт неприятная мелкая дрожь.

Я жду с нетерпением, когда Финяк сжалится надо мной и принесет чего-нибудь горячего похлебать, обогреться. Прямо по поговорке: «Ешь - потей, работай - мерзни». А потом, когда меня сменят с дежурства, я тоже буду грузить, помогать втаскивать в ледяные вагоны ящики с книгами, баян, киноаппаратуру, движок, меховые одеяла, стёганые «конверты», носилки, доски, тюки брезента.

Наконец, мы стоим в открытых дверях вагона и прощально глядим на опустевшую станцию - я, Марьяна и Женька. Дождь всё ещё продолжается. Он сеется, сеется, мелкий, крапчатый... В его сером тумане давно скрылась из глаз Старая Елань. Сквозь лохмы туч не видно ни жёлтых луковок-куполов, ни прозрачных, открытых ветрам белых звонниц. Мокрое ржаное поле за станцией тоже в серой холодной мгле. Оно голое, ледяное.

Светает.

Уже скоро вторые сутки, как труба сыграла нам боевую тревогу.

Старшина Финяк как кошка впрыгивает в наш вагон, снимает с головы промокшую, потерявшую форму кубанку и вытирает суконным малиновым её днищем свой мокрый морщинистый лоб.

– Сейчас, девочки, паровоз прицепят! Никуда не выходите.

– По вагона-ааааам!..
– раздаётся откуда- то из-под колес давно ожидаемая нами команда.

Рывок. Толчок. Земля округляется, начинает медленно уходить из-под ног, вправо.

– Куда это мы? Смотрите! Почему в обратную сторону?

– Для разгона.

– Сейчас наберёт скорость - и айда! Воевать так воевать: пиши в обоз!

Поезд всё бойчей и бойчей начинает подстукивать в лад своему собственному быстрому ходу. Мы сидим, не спавшие почти две ночи, уставшие от тяжёлой мужичьей работы, и до боли в глазах всматриваемся в мелькающие мосты, голые чёрные деревья и выбегающие прямо из-под колес жёлтые, вздувшиеся от дождей, извилистые равнинные реки.

Вот и кончилась наша тихая жизнь в Старой Елани, наши встречи и ссоры, наши первые армейские муки, наши радости осознания своего солдатского долга...

– Прощай, Старая Елань! Прощай, серый дождь!

– Девочки, милые!.. Да ведь мы ж не на фронт!

– Тю! Ты что, сдурела?

– Шутки шутишь?!

– За такие шутки по шее!

– Да смотрите ж, куда нас везёт паровоз!.. Вы что, не видите, куда мы едем?

Кто-то недоумевающе восклицает:

– Господи! Что же это такое? Да ведь это ошибка!

Ошибка или не ошибка, но, в самом деле, нас везут не на запад, не в сторону фронта, а ещё дальше в тыл, на восток. Что там впереди - Мордовия, Оренбуржье?..