Чтение онлайн

Когда в университете Галле в очередной раз освобождалось место профессора, коллеги неизменно выдвигали кандидатуру Гуссерля, хлопотали за него. Но безуспешно. Сначала, в августе 1892 года, куратору в Министерстве от философского факультета подавалось прошение о предоставлении Гуссерлю места экстраординарного профессора. В обосновании говорилось о его сочинениях (к этому времени уже вышла «Философия арифметики») и многосторонней преподавательской деятельности, о заслугах в деле разработки философско-математических и логических проблем. Министерство в своих ответах ссылалось на отсутствие соответствующего места. В 1894 году из Министерства милостиво сообщили, что Гуссерль с 1 августа может носить звание («предикат») профессора; никаких материальных последствий этот «предикат» не имел… В прошении (без даты), подписанном Р. Гаймом, А. Рилем, Г. Файхингером, авторитетными коллегами, профессорами-ординариусами, содержалась просьба о назначении Гуссерля экстраординарным профессором или «по меньшей мере» о выделении ему персональной оплаты. Судя по всему, это прошение уже относилось к концу 90-х годов, потому что в ходатайстве имелась ссылка на завершение Гуссерлем 1 тома «Логических исследований» (указывалось также, что только из книготорговых соображений первая книга будет опубликована после завершения 2 тома). «Как сказано в этом письме, автор сочинения обсуждает в нем важнейшие и труднейшие вопросы теоретической философии, выступая против односторонне психологической трактовки логических проблем и с особой остротой указывая на возможность и необходимость чистой логики, независимой от психологии». В прошении также содержится очень высокая оценка коллегами педагогической деятельности Гуссерля: сказано, что он является педагогом, чьи лекции отличаются «чрезвычайной добросовестностью и ясностью, а также содержательностью» и что их сопровождает постоянный успех у слушателей. Вот почему, пишут коллеги, они видят свой долг в том, чтобы помочь Гуссерлю: столь ценные научные усилия не должны сковываться, парализоваться материальными заботами – а ведь для приват-доцента здесь, в самом деле, вопрос самого существования (Existenzfrage). Обращается внимание и на то, что «Гуссерлю уже предлагали место ординариуса другие факультеты». [53] На основании прошения декан философского факультета К. фон Фрич (Fritsch) пишет письмо куратору Министерства с настоятельнейшей просьбой найти для Гуссерля государственное место экстраординарного профессора.

Многолетние просьбы, прошения, ходатайства только к 1901 году дают свой результат: берлинское Министерство «учреждает для Гуссерля государственное место экстраординарного профессора» – но не в Галле, а в Гёттингене, на тамошнем философском факультете. Правда, в новом Университете, куда Гуссерль переезжает в 1901 году – уже став автором быстро набиравших известность «Логических исследований», – его враждебно встречает университетское сообщество.

Кроме уже названных коллег о научной судьбе Гуссерля беспокоились и пытались ее исправить другие профессора университета Галле. Так, выдающийся немецкий математик Георг Кантор предпринимал усилия, чтобы обеспечить Гуссерлю место ординариуса в Университете Фрейбурга в Брейсгау. Гуссерль станет профессором этого Университета, но в 1916 году, уже после пятнадцатилетнего пребывания в Гёттингене. «Под сильным впечатлением от “Логических исследований” Ф. Альтхофф (1908–1939) (профессор гражданского права, который потом был также и министерским чиновником и занимался в Пруссии реформой высшего образования. – Н. М.) настойчиво ходатайствовал перед Министерством культуры Пруссии о профессуре для Гуссерля». [54]

Итак, можно сделать общий вывод (убедительно подтверждаемый многочисленными документами): авторитетные коллеги, а также управляющие структуры Университета Галле (в лице деканов, ректоров) приложили максимум усилий к тому, чтобы обеспечить приват-доценту Гуссерлю государством оплачиваемые должности экстраординарного и ординарного профессора. Это было продиктовано не только элементарной заботой о человеке, который на свои средства и скудные прибавки от государства должен был содержать растущую семью. Главное все-таки состояло в том, что одаренность, работоспособность, новаторство Гуссерля как исследователя, педагога были достаточно явными, и их честно и справедливо признали, высоко оценили коллеги, в основном, более старшие по возрасту и тогда более известные в науке и философии. Они предъявили Министерству довольно аргументов и доказательств в пользу своих ходатайств и прошений: это были ссылки на опубликованные работы Гуссерля (о них у нас впоследствии пойдет речь), а в конце века – и на подготавливаемые «Логические исследования», которые уже в начале XX века станут своего рода сенсацией в мире философии, а затем (согласно более поздним оценкам выдающихся мыслителей, например, Рассела, Дильтея или Хайдеггера) прочно войдут в перечни наиболее значимых философских произведений XX столетия.

Для Гуссерля признание коллег, пришедшее раньше официально признанного прочного статуса, было существенной жизненной поддержкой. О чем он ясно скажет позже. «Меня поддерживало доверие служивших образцами, высокопочитаемых старших коллег…». [55]

Однако то, что хорошо чувствовали, понимали и четко выражали университетские коллеги уже в Галле, было неведомо и чуждо министерским чиновникам, принимавшим жизненно важные (в данном случае для Гуссерля и его семьи) решения.

В 1905 году философский факультет Галле снова вернется к вопросу об «ординарном» профессорстве для Гуссерля, который с 1901 года уже работал в Гёттингене. А. Риль (раньше, напомним, неоднократно ходатайствовавший за Гуссерля) переехал в Берлин. На его место искали замену, и сразу вспомнили о Гуссерле. Гуссерль вряд ли стал бы возвращаться в Галле; в конце концов на месте Риля в Галле стал трудиться достаточно известный тогда философ Юлиус Эббинхаус (1850–1909). Важно, однако, что факультет в своих рекомендациях снова высоко оценил исследовательские и педагогические заслуги Гуссерля, назвав его чрезвычайно основательным, оригинальным философом и ученым, мыслителем в высшей степени острого ума, педагогом, лектором, добившимся большого успеха. [56] Все это было верно, а в 1905 году и достаточно очевидно. Тем не менее в Гёттингене Гуссерля тоже ждало испытание, правда, прямо противоположного свойства: здесь ему противодействовали коллеги (надо сказать, не столь известные и значительные, как его сторонники в Галле); Министерство же, напротив, было (наконец) на стороне Гуссерля. «Невзирая на волю факультета» в 1906 году оно создало для Гуссерля «персональное» место ординарного профессора по философии. Но это уже особая история, о которой я ранее писала; к исторически-временным этапам, центральным для данной работы, она прямо не относится.

Одно надо подчеркнуть в заключение этого повествования в I части книги: чиновничий мир разных времен и народов, на протяжении последних веков управляющий наукой, в большом долгу перед учёными – и, как это ни парадоксально, особенно перед выдающимися учеными с громкими именами, чей путь к официальному признанию куда как часто оказывался и оказывается чрезвычайно трудным даже в тех случаях, когда их объективно, своевременно, справедливо признает и высоко оценивает само научное сообщество. Тема «Гуссерль в Галле» убедительно подтверждает это общее суждение. История молодого Гуссерля может быть показательным уроком для чиновников от науки. Если в конце XIX века, когда праздновали 200-летие Университета в Галле и коллеги снова и снова безуспешно хлопотали перед Министерством о получении официальной, государством оплачиваемой профессорской должности для приват-доцента Гуссерля, то через 100 лет, в 1994 году, когда торжественно отмечали 300-летие Alma Mater Halensis, Министр науки и образования земли Саксония-Ангальт написал: «Еврейско-немецкий философ Эдмунд Гуссерль, который в качестве приват-доцента преподавал в Alma Mater, в Университете Галле, [затем] вплоть до 30-х годов 20 века оказывал международное воздействие благодаря развитию своей школы. Он далеко предвосхитил свое время, его влияние, осуществляемое со стороны наук о духе, переступало через [государственные] границы, распространяясь на различные континенты». [57] Итак, можно сказать, что справедливость все-таки восторжествовала. (Есть, правда, один грустный момент, связанный уже с началом XXI века. Во время пребывания в Университете Галле я с удивлением, если не сказать резче, обнаруживала: имя Гуссерля и тот факт, что он провел в этом университете 13 лет, вряд ли что-то говорят даже нынешним университетским профессорам других специальностей. А ведь это почти то же, как если бы философы не знали имен и заслуг выдающихся физиков.)

В 1901 году Гуссерль, скорее всего, покидал Галле с двойственным чувством. Годы, проведенные в городе и его Университете, оказались (прежде всего в материальном отношении и в отношении официальной карьеры) в высшей степени трудными. Но признание коллег, дружба со значительными, интереснейшими людьми – это согревало, давало силы и стимулы для дальнейшего творческого труда. Главное же, поскольку в этом городе с относительно скромной тогда (в сравнении с другими немецкими городами) философской славой он сделал, как сказано, выдающееся открытие, пролагающее новые, неизведанные пути в развитии философии и в научном движении его самого – постольку по большому объективному историческому счету и с точки зрения жизненного предназначения ученого, философа баланс был весьма и весьма положительным. А в свете дальнейшей перспективы феноменологической философии и просто грандиозным. Но об этом сам Гуссерль пока еще не знал…

Говоря об эпохе и, конкретнее, о том времени, когда Гуссерль (с растущей семьей) поселился и работал в Галле, мы отметили динамичный характер развития Германии этого времени, повышение статуса науки и образования и другие факторы, которые, взятые в целом и объективно, могли способствовать и действительно способствовали (о чем подробнее – дальше) плодотворной работе молодого ученого. Но в том-то и дело, что объективные предпосылки всегда непрямо, неоднозначно преломляются через умонастроения, личностный строй, мироощущение личности. К тому же даже и несомненно высокие результаты труда ученого достигаются через трудности, сомнения, даже страдания личности. И ещё они объединяются с теми перипетиями судьбы исследователей, особенно молодых, которые обуславливаются житейскими фактами и трудностями. Ровно это случилось в судьбе раннего Гуссерля в годы его пребывания в Галле. Что отразилось в некоторых его собственных – достаточно мрачных – оценках этого периода жизни и творчества.

Гуссерль, казалось бы, должен был, живя и работая в Галле, испытывать подъем – и не столько потому, что сознательно приспосабливался к динамическому ритму окружающей социальной жизни, сколько в силу погруженности в науку, в творческий поиск, относящиеся к коренным чертам научного познания. Но из-за стечения разных обстоятельств он испытывал не только творческий подъем, но и вынужден был преодолевать немалые трудности на своем пути, что порой повергало молодого ученого и мыслителя в духовные состояния, граничившие с депрессией.

Сам Гуссерль (по свидетельству Д. Кэрнса, одного из биографов основателя феноменологии) так говорил о своей молодости, и именно о годах, проведенных в Галле: «И мне в юности было трудно; я страдал от долгих приступов депрессии, вплоть до полной утраты всякого доверия к самому себе; я пытался также советоваться с невропатологом. По большей части дело было в моих философских затруднениях, относительно которых я лишь много позднее узнал, что это были затруднения тогдашней философии, неясность и лишь кажущуюся научность которой я поначалу должен был относить к самому себе. Меня поддерживало доверие служивших образцом и достойных уважения людей, старших коллег (я тогда уже был приват-доцентом)… В философской работе я решил не выдвигать каких бы то ни было великих целей и считать себя счастливым уже тогда, когда я мог там или здесь создать для себя хотя бы маленькую полоску твердой почвы в болотах бессодержательной неясности. И так я жил, двигаясь от одного отчаяния к другому, от одного нового подъема к другому. И наконец за эти трудные 14 лет моего приват-доцентства в Галле все же забрезжило начало – “Логические исследования”, которые дали мне остановку и надежду. Этой работой я сам себя вылечил”. [58] Приведенная целостная гуссерлевская самооценка времени в Галле (Hallenser Jahre) дана, впрочем, много позже этого времени, в 1930 году. Совсем не верить Гуссерлю, его воспоминаниям нет оснований. Но и то надо принять в расчет, что в конце жизни любого человека у него нередко образуется некоторая аберрация по отношению к собственным молодым годам. Они то излишне романтизируются («как молоды мы были, как искренне любили, как верили в себя», поется в одной популярной российской песне), либо сугубо драматизируются.

Что Гуссерль в Галле порой страдал от тяжелых состояний, граничащих с депрессией, скорее всего подтверждается фактами. Действительно, у него долго не было уверенности в том, что избрав, в конце концов, философский путь, он вышел именно на свою дорогу. Некоторое время она, в самом деле, казалась ему чужой, пугающей – чем-то вроде болота, в котором тебе грозит гибель, если не найдешь устойчивой, твердой полоски земли. Справедливо и то наблюдение, что начинающему философу (не только философу, конечно) непросто разобраться, какие его затруднения (Versagen) проистекают из собственных трудностей роста, а какие связаны с тупиками современной ему науки и философии. Однако есть ещё одно принципиально важное обстоятельство, лучше объясняющее внутреннее состояние молодого ученого, чем его собственные воспоминания. Если бы он, как сам то определяет, не задавался «великими целями», а избирал совсем скромные задачи и удовлетворялся рутинной работой в избранной философской области (какой удовлетворяются многие люди), то его, скорее всего, не преследовали бы такие мучения, терзания духа. Ибо все дело состояло, по моему мнению, именно в том, что он – видимо, не вполне признаваясь в этом самому себе – уже в Галле ставил перед собой как раз «великие задачи». И Гуссерль стал хоть немного излечиваться после того, как создание «Логических исследований» придало ему искомую уверенность: в философии сделано нечто значительное.