Чтение онлайн

Что же касается «подследственных» заключённых 5-го блока, старостой которого был наш друг Хольцер, то они отличались от остальных заключённых самым разительным образом.

Рассказывая о предателе Марсинаке, я уже упоминал об этой группе узников Штутгофа, единственной, кроме датчан, политической группе, сохранившей в лагере своё организационное единство. И, естественно, между обеими группами вскоре возникли взаимная симпатия и определённый контакт.

«Подследственные» находились в лагере на целый год дольше нас, и их стало уже в несколько раз меньше, чем было вначале. Эта группа Сопротивления состояла главным образом из представителей польской интеллигенции, которая сформировалась в короткий промежуток времени между воссозданием польского государства в 1920 году и вторжением Гитлера в 1939 году. В группе было много учителей и коммерсантов, но больше всего было чиновник ков из железнодорожного и таможенного ведомств.

За одну только зиму 1942/43 года группа сократилась с 250 до 70–80 человек. Почти все уцелевшие устроились работать в так называемую оружейную команду.

Работа в оружейной команде отличалась от всех остальных лагерных работ тем, что она осуществлялась под непосредственным контролем армии вермахта, тогда как эсэсовцы ведали лишь вопросами трудовой дисциплины. Подобный порядок имел для заключённых свои достоинства и свои недостатки.

Эта рабочая команда занималась ремонтом оружия, которое поступало с фронта в повреждённом или совершенно искалеченном виде. Его разбирали, чинили, смазывали, заменяли кое-какие детали, после чего представители вермахта это оружие пристреливали. И его снова отправляли на фронт.

Когда я сам работал в оружейной команде, через мои руки прошли буквально все виды европейского стрелкового оружия. В основном это были винтовки и карабины немецкого, польского, чешского, греческого, югославского, итальянского, французского и бельгийского производства.

Если «подследственным» заключённым 5-го блока удалось в своё время закрепиться в оружейной команде, а также получить собственного старшего капо и собственных младших капо в различных подразделениях, то это объясняется счастливым стечением обстоятельств. Сначала на должности капо были назначены немецкие уголовники. Однако они немедленно стали красть инструмент и вообще всё, что можно было продать, и так дезорганизовали производство, что вермахт сказал: хватит!.

В этой польской группе было немало опытных оружейников, которые совершенствовались на польских оружейных заводах в Радоме, промышленном городке к югу от Варшавы, работали на французских оружейных заводах и заводах Круппа. Они составили костяк оружейной команды. Но в общем вся эта работа была такого свойства, что каждый хоть сколько-нибудь грамотный и толковый человек мог овладеть тайнами мастерства за какие-нибудь несколько дней. И поляки стали оружейниками.

В смысле работы они оказались с этого момента в лучшем положении, чем кто бы то пи было в Штутгофе. Во-первых, они работали в помещении; и если вы знаете, какие страшные зимы бывают в дельте Вислы, вы поймёте, как много это значило для изголодавшегося, обессилевшего заключённого, хотя рабочий день в помещении длиннее, чем под открытым небом. Во-вторых, «подследственные» заключённые, которые все были уроженцами Западной Польши, имели здесь много состоятельных родственников и знакомых, присылавших им продовольственные посылки. У одного из них было поместье с шестью тысячами гектаров земли, свой собственный самолёт и даже аэродром.

Представители вермахта были заинтересованы в работе оружейной команды и добились от эсэсовцев, чтобы они полностью отдавали «подследственным» заключённым их посылки. Они отлично понимали, что голодные много но наработают.

Таким образом, по сравнению с обычными заключёнными, которые без посылок и возможностей что-то «организовывать» могли протянуть в среднем три-четыре месяца, «подследственные» жили не так уж плохо. Обычно их приравнивали к «проминентам», хотя и не к тем «проминентам», которые принадлежали к высшей касте заключённых и были непосредственными подручными эсэсовцев.

Но, разумеется, то особое положение, в котором находились «подследственные», вызывало зависть остальных заключённых. Большинство «подследственных» даже могло позволить себе такую неслыханную роскошь, как отказаться от лагерного обеда и пренебречь миской свекольной бурды. В первые месяцы лагерной жизни многие датчане, поев в 13-м блоке, бежали потом в 5-й блок к своим польским друзьям за добавочной миской супа.

Я познакомился с этой группой заключённых после того, как меня перевели из рабочей команды фирмы «Неодомбау» в оружейную команду. Чтобы добиться этого перевода, я пошёл на отчаянно дерзкий поступок, и мне до сих пор непонятно, как я отважился на него.

Мне было совершенно ясно, что в «Неодомбау» я не протяну даже до весны. А зима уже давала о себе знать. Стояла стужа, страшная стужа. В открытом бараке гулял ветер, работа была изнурительная. Тяжёлые мешки с цементом и глубокий песок, но которому мы вынуждены были шагать, рано или поздно сгубили бы меня. Чтобы спастись от холода, мы обматывали ноги мешками и вырезали из бумаги жилеты, но толку от этого было мало. Я чувствовал, что погибаю.

Однажды вечером я принял отчаянное решение обратиться к самому начальнику трудового отдела Рэсслеру. Хотя Рэсслер носил красный треугольник, он был нацистом, одним из немногих настоящих нацистов, которые угодили в лагерь. Он попал в концентрационный лагерь после расправы с Рэмом. Говорили, что Рэсслер дворянин, офицер и что во время борьбы за власть в нацистской партии он был одним из главных руководителей гитлеровской молодёжи. Но его свергли, и теперь он возглавлял трудовой отдел в Штутгофе. Человек он был ещё молодой, но лишённый всякой морали. Вся его прежняя жизнь, его мировоззрение и десять лет в концентрационном лагере превратили его в откровенного садиста. В Штутгофе это был один из самых могущественных людей, и, по слухам, его нередко приглашал к себе на вечера сам комендант, хотя Рэсслер был заключённый.

Я пришёл к нему и изложил суть своей просьбы. Заявил ему коротко и ясно, что хотел бы получить работу в помещении, так как там, где я работаю сейчас, мне едва ли удастся выдержать до конца зимы. Рэсслер ухмыльнулся и велел мне прийти на другой вечер за ответом.

На следующий вечер я явился в трудовой отдел. Мне пришлось подождать в одной из комнат, так как Рэсслер должен был проинструктировать нескольких капо из рабочих команд, работающих вне лагеря. Пока я ждал, до меня доносились крики и вой из другой комнаты; через полуоткрытую дверь я мог наблюдать, что там происходит. Убийца-Майер наказывал своим двухметровым хлыстом проштрафившихся капо. Они по одному входили в комнату, молча ложились на скамейку, и Убийца-Майер наносил им три-четыре удара по спине, в зависимости от «проступка». О том, что они натворили, я не имел никакого представления.

Но когда экзекуция заканчивалась и жертвы, поднявшись, благодарили за «науку», они смеялись и дружески болтали с Убийцей-Майером, как будто их и не пороли.

Моя дерзость была вознаграждена. Произошло нечто неслыханное: без всякой взятки я получил от Рэсслера направление на работу. Очевидно, он понимал, что в тот момент у меня не было никакой возможности «подмазать» его, а если моё положение улучшится, кто знает, может быть, я и постараюсь отблагодарить своего «благодетеля»… Но этого не случилось. И он наверняка забыл обо мне в тот самый миг, когда я ушёл из его конторы.

Итак, он дал мне направление на работу, в котором было написано, что я рабочий-металлист и должен явиться в оружейную команду. Я был безумно счастлив.

На следующее утро после поверки я отправился к старшему капо оружейной команды, бывшему начальнику телефонного узла в Гдыне. Это был крупный, красивый мужчина. Увидев меня, он ухмыльнулся и сказал:

— Но у меня нет для тебя никакой работы. Что ты будешь здесь делать?

Я признался ему, что готов довольствоваться малым, тем более что даже не представляю себе, какого рода работа меня ожидает. Но в любом случае я буду делать всё, что он мне прикажет.

И я делал. За те полгода, что я пробыл в оружейной команде, мне приходилось работать то здесь, то там, заниматься то одним, то другим, и в общем меня это вполне устраивало.

Мою первую работу вообще трудно было назвать работой. Я стоял возле стола в помещении оружейного склада и большим циркулем с красным мелом перечерчивал заново круги на бумажных мишенях таким образом, чтобы по этим мишеням, рассчитанным для пристрелки немецких винтовок, можно было пристреливать польские и чешские винтовки и карабины.