Чтение онлайн

— Я пойду с вами, — сказал он в бреду, когда я натягивал на него рубашку. — Мы должны всегда быть вместе… — И он снова потерял сознание.

Ко мне подошёл Карл. Как всегда спокойный, уравновешенный, с чуть застенчивой улыбкой на губах, он сказал:

— Я останусь с больными, я ухаживал за ними всё это время и не могу бросить их теперь на произвол судьбы. В общем-то здесь не опаснее, чем в любом другом месте. А если с нами что-нибудь случится, так ведь то же самое может случиться всюду. Я остаюсь.

Я не мог вымолвить ни слова; только пожал Карлу руку, а на его губах всё ещё играла улыбка, ещё более застенчивая, чем всегда.

В 8 часов вечера у нас было уже совершенно темно, так как ставни были закрыты. Эсэсовцев охватило смятение. До заключённых никому не было дела, и каждый был предоставлен сам себе. Товарищи, только что вернувшиеся в лагерь, рассказали нам о том, что по холмам на окраине Лемборка бродят сотни коров. Фельдфебель приволок в лагерь двух коров, и сейчас они привязаны возле эсэсовского барака. Он сказал, что завтра утром их зарежут.

Мы с Ове лежали рядом. Несмотря на кромешный мрак, мы уложили в рюкзаки самые необходимые вещи и свернули одеяла. Приходил Землеройка и предупредил, что в любой момент мы должны быть готовы к эвакуации из лагеря.

Я лежал, задумавшись, и потихоньку отпарывал лагерный номер от старой, грязной и рваной куртки, которую получил от Красного Креста. Очевидно, я всё время думал о бегстве, но как-то подсознательно, даже не отдавая себе в этом отчёта. Потом Ове рассказал мне, что слышал, как я в темноте срывал номер; кстати, он сделал то же самое, хотя тоже не признавался себе, что хочет бежать.

Мысли ни на минуту не давали мне покоя. Что будет с больными, что будет с больными? Мы знали по собственному горькому опыту, что эсэсовцы убьют их. Они не допустят, чтобы уцелевшие заключённые рассказали русским о том, что здесь творилось. Хемниц и эсэсовский врач неспроста приезжали в лагерь. Что же будет с заключёнными?

Я встал и нащупал в темноте соседнюю койку. Людвиг и Свен, лежавшие рядом со мной, были в полузабытьи. Я нашёл Роберта, он был весь мокрый от пота.

— Я останусь здесь, — сказал он. — Будь что будет…

Я крепко пожал его влажную горячую руку и подошёл к художнику. Он тоже обливался потом, но по обыкновению настроен был оптимистично. Я подполз к Вейле, моему верному другу из оружейной команды. Он лежал под столом и был без сознания. Я несколько раз погладил его влажный лоб и поднялся с пола. На столе рядом с умирающим норвежцем лежал Фриц М. Фриц первый заболел сыпным тифом, но теперь он уже выздоравливал. К нему снова вернулись бодрость и сила духа,

— Оставайся с нами, Мартин. Я не пойду. Это самоубийство. Через несколько часов придут русские. И мы должны попытать счастья. Несколько поляков остаются здесь, чтобы помочь своим больным товарищам. Они хотят обезоружить эсэсовскую охрану. Оставайся с нами, Мартин.

— Не могу.

Я чувствовал себя частью большой группы товарищей, за которых в какой-то мере отвечал перед своей совестью. И я не мог их покинуть. Когда ночью был отдан приказ выступить из лагеря, большинство датчан построились в походную колонну.

Я попрощался с теми, кто не мог идти. Одни были в сознании, другие — в забытьи. Я подошёл к Освальду, который работал вместе со мной в оружейной команде.

Ему было очень плохо. Он взял мою руку и крепко сжал её:

— Если тебе удастся спастись, Мартин, зайди к моей жене и передай ей привет.

— Хорошо, Освальд.

Я ощупью пробрался к своей койке, которая стояла между Свеном и Ове.

— Пожалуй, я скажу на прощанье несколько слов, — шепнул я Ове.

— Да, надо попрощаться с теми, кто остаётся.

Я поднялся со своей койки и сказал, обращаясь в темноту:

— Товарищи, в любой момент мы можем расстаться. Я не знаю, куда нас погонят, но я знаю, что двадцать пять товарищей, с которыми мы делили радость и горе, вынуждены остаться здесь. Неизвестно, что ждёт каждого из нас. Но прежде чем расстаться, я хочу поблагодарить остающихся друзей за товарищескую поддержку в самых тяжёлых условиях, какие только знало человечество. Я благодарю каждого из вас и желаю вам всем удачи. И что бы ни случилось, мы можем с уверенностью сказать: день победы близок!

Едва я успел договорить, как прямо за окнами барака загремели орудия. Бараки ходили ходуном и сотрясались до самого основания. Несмотря на ставни, отекла со звоном вываливались из окон. На миг воцарилась тишина, потом раздался второй орудийный залп, и снова стало тихо.

Товарищи рассказали, что это стреляла немецкая артиллерия, которая занимала позиции на холмах у Лемборка. Однако немцы успели дать только два залпа и тут же прекратили огонь. Мы слышали, как пушки с грохотом выезжали на дорогу. Они двигались на восток, к Данцигу и Гдыне.

— Становись! Быстрей, быстрей! — послышался чей-то голос.

Мы выбежали во двор и построились в окутавшей нас снежной мгле. Все огни были потушены. Я оказался на левом фланге, возле самого крестьянского двора, где стояли три-четыре пьяных эсэсовца и следили, чтобы никто не сбежал.

— Долго нам придётся идти? — спросил я в темноту.

— Всю ночь и весь день, — прозвучало в ответ.

— Это невозможно. Мы не выдержим.

— Будьте благоразумны, — сказал один из эсэсовцев шёпотом. — Вы должны выдержать. В этом ваше спасение… И наше тоже, — добавил он ещё тише.

Нас построили и пересчитали. Из 1198 самых крепких и выносливых заключённых, которые вышли из Штутгофа 25 января, осталось всего 346. После того как мы простояли около получаса, нас снова загнали в бараки, предупредив, что скоро колонна выступает из лагеря.

Через полчаса нас опять построили. Начался новый поход.

Мы вышли из лагеря и свернули в Навиц. Снег хлестал по лицу. Ничего не было видно, и нам приходилось лавировать между грузовиками и повозками, которые в любой момент могли двинуться в путь. Пьяные немецкие солдаты кричали нам вслед ругательства и били отставших прикладами. Когда мы свернули на шоссе, появился — Чёрный; он был пьян, едва держался на ногах и громко ругался. Он двинул прикладом двух заключённых, которые недостаточно проворно освободили ему дорогу.

На шоссе фельдфебель скомандовал «стой», чтобы, хоть немного привести колонну в порядок. Мы подравнялись, но ненадолго, так как через минуту сошли с шоссе на тропинку, которая бежала вдоль железнодорожного полотна. Здесь можно было идти лишь в колонну по два, и ни о каком равнении уже не было речи. Справа темнел еловый лес.

Думаю, что у каждого здесь мелькнула мысль о бегстве. Вскоре мы услышали стрельбу в конце колонны. Были отчётливо видны вспышки огня, сопровождавшие каждый выстрел. Я не знаю, скольким заключённым удалось бежать, но один мой хороший друг, русский майор танковых войск, после этого исчез. Как-то он сказал мне, что сбежит при первом же удобном случае.