Чтение онлайн

– Настя, ты не понимаешь, – возразил я с сожалением, – Он просто найдет других: наемных убийц в городе предостаточно.

– Тогда посади в тюрьму и его тоже!.. Но чтобы не навсегда, чтобы он смог вернуться и стать нормальным! – она готова была зарыдать, я видел, как четырнадцатилетнюю девчонку душили сдерживаемые чувства, как она позабыла обо всем, что с ней происходило, думая только о своем отце. Ведь она всегда любила этого большого толстого мужчину, который наверняка казался ей самым лучшим, самым умным и сильным: он обожал, лелеял ее, лишенную материнской ласки – и в один страшный день, перечеркнутый кровью знакомого человека, она узнала, что он преступник, ради денег и собственных интересов отправляющий смерть стоящим на пути людям.

– Настенька, – беспомощно ответил я, чувствуя соль в глазах, ком, подступивший к горлу, – Я тебе помогу. Я попробую. Только сразу же хочу тебе сказать: вряд ли у меня что-то получится. Твой папа – человек взрослый, он давным-давно выбрал свою дорогу, определил свой путь… и отказался от некоторых принципов, преступил некоторые законы. Конечно, ему не избавиться от собственной совести, но он запрятал ее очень глубоко. Я же не пророк и не великий учитель, мне его не перевоспитать!..

– Ты попробуй, – глухо сказала девочка, не опуская блестящих влажных глаз, в которых вместе с тоской запечатлелась надежда.

– Ладно, – сказал я, – я попробую. Но мне надо все хорошенько обдумать. Где он сейчас?

– Он уехал на какую-то деловую встречу, понятия не имею, когда приедет.

– А что потом?

– Потом, наверное, будет спать.

– Я просто подумал, сколько времени ты сможешь быть у меня…

– Я бы тут навсегда осталась, – еле слышно произнесла она, – Можно?

– Ты просто представь, что будет с твоими домашними?

– Да они далеко все. – пожала плечами Настя, – Кто за границей, кто на отдыхе, кто просто живет не здесь. Бабушка весной умерла, только папа и остался.

– А братья, сестры?

– Все двоюродные и троюродные, с родителями. Только один Костя старше меня, он сейчас в Москве, учится.

– В университете?

– В университете. Психолог.

– Ясно. Как думаешь, когда твой отец спохватится, что тебя нет?

– Если проснется рано, значит, сразу же и спохватится, – ответила она, – Он по утрам и вечерам ко мне приходит, или спать уложить, или разбудить. А если проснется часов в девять-десять, значит будет думать, что я в школе.

– Погоди, а охранник?

– Ой, черт, я про него и забыла… Никак не привыкну!.. Да, этот будет ждать, пока я проснусь, а если не проснусь к завтраку, пойдет будить.

– Во сколько, самое раннее?

– Самое раннее – сейчас, – резонно ответила она, – приедет усталый папочка, зайдет взглянуть на доченьку, увидит, что ночь на дворе, а ее нет дома, и… – в этот момент заверещал мой сотовый телефон.

– Мареев слушает, – сказал я, поднося его к уху.

– Где моя дочь?! – голос у Горелова был, как медвежий рык, он дышал злобой и яростью, казалось, сейчас из маленького телефона высунется большая когтистая лапа и схватит меня за голову.

– Спокойнее! – прикрикнул я, невольно отстраняя телефон от себя.

– Ты, мудозвон калеченый, если через пять минут она не будет дома, пожалеешь, что на свет родился! – рявкнул Горелов в трубку, используя отточенные интонации начальника областного отдела налоговой инспекции, прижимающего злостных неплательщиков.

– Вы слушать будете, или орать?! – спросил я, повышая голос; Настя, похоже, все поняла, и, коротко вздохнув, поджала губы, пытаясь отыскать спасительное решение: что делать?

Горелов на мое предложение замолчать не откликнулся ничем разумным; в ход пошли грубые и изощренные ругательства и угрозы.

– Заткнись, твою мать! – рявкнул я в ответ, чувствуя, что сейчас или заставлю этого человека слушать меня, или отключусь, – Слушай, что тебе говорят!

– Ну?! – ответил он, ничуть не тише, даже мощнее.

– Настя у меня, – сказал я, предчувствуя новый шквал со стороны любящего отца.

– Убью, сука, – ощерился он: это было представимо, когда слушаешь голос, – Если хоть пальцем тронешь – будешь кровью умываться!..

– И сама хочет у меня оставаться.

Он замолчал, замер, осмысливая сказанное мной, в сущности, чистую правду.

– И что? – спросил он, наконец.

– В вашем доме она уже подверглась опасности. Я хочу ее защитить, и Настя сама попросила меня об этом.

– Это такая херня, какой я в жизни не слышал, – тяжело сказал он, – Я тебе не верю, просто не верю. И все, что я говорил – не пустые слова. Я в любой момент могу придавить тебя. Ты думаешь, я боюсь, что моя дочь у тебя?.. Да ты ничего не посмеешь ей сделать. Потому что, если попробуешь тронуть ее – не просто умрешь, а сдохнешь, как собака. Если ты хочешь остаться в живых, вези ее ко мне. Прямо сейчас. Ты понял?

– Понял, – жестко ответил я, – Вы идиот. У меня телефон с автоматической записью текущего разговора. Если ваши слова попадут в прокуратуру, что с вами будет? За ваши угрозы, кроме своего поста, вы получите от года до трех!.. Если вы не выслушаете меня по-настоящему…

Он прервал меня – очень громко и многословно: он орал, как дикий зверь, матерился, как портовой грузчик, ярость Горелова не знала пределов.

А во мне нарастала злость и уверенность, что тюрьма этого человека только испортит.

Я попробовал, все же, прервать его, считая, что даже у самого крупного в городе идиота должен быть последний шанс.

– Горелов! – сказал я, – Ты представляешь, куда ты ввязался со своей Выставкой Икон?! Умирают все, кто знал содержание специального тиража каталога выставки! Ты – предпоследний из тех, кто знает его! Ты просто подумай, ЧТО будут делать люди, которые под прикрытием этой выставки преследуют свои интересы, организуют свои дела?!

Он не остановился.

– Ты уже, считай, умер, – сказал он насмешливо и зло, – Потому что, пока ты суетишься, люди, которые были посланы за тобой следить… – он сделал паузу, словно оглянувшись на что-то или… на кого-то, и, усмехаясь, продолжил, – ага, они уже получили приказ тебя убить! Ты сейчас сидишь, и говоришь со мной, а я смотрю на… – и тут грянул выстрел.

Вернее, не грянул, а хлопнул, но этот хлопок глушителя я смог бы отличить от чего угодно на свете.

Против воли я вскрикнул, дернулся, вслушиваясь в хрип оседающего отца Насти, девочка вскрикнула, прикрывая ладонями губы, с ужасом смотря на меня, – по моему лицу она поняла: произошло что-то страшное.

– Иван Алексеевич! – позвал я, сознавая всю безнадежность этого зова; и тут же пришел ответ – короткие частые гудки.

– Его убили? – шепнула Настя, не спуская с меня полный ужаса взгляд, на миг она замерла, словно окаменела.