Чтение онлайн

Дополнение. Мне пришло в голову еще одно соображение, Аргумент, что выпущенные на свободу крупные деятели контрреволюции используют свою свободу для продолжения борьбы кажется неотразимым для оправдания суровости, но на самом деле это не так. Я не знаю, как дело было с Красновым, но могло быть так. Противник революции, захваченный в плен и выпущенный на честное слово (обещая прекратить борьбу), узнает, что произошли совершенно не обоснованные и нелепые акты террора: у нас после покушения на убийство Ленина прямая виновница покушения Каплан по непосредственному приказу Ленина была пощажена, а впавшие в панику руководители во главе с Дзержинским расстреляли ни в чем не повинных несколько сот заложников, «в порядке красного террора» как представителей класса. В числе расстрелянных был, например, выдающийся священник, философ Орнатский.

В этом случае, естественно, возникает дилемма: обязан ли человек соблюдать слово по отношению к правительству, истребляющему людей без всякой вины с их стороны? Совершенно та же дилемма возникает после крымского террора: офицеры, которым была торжественно объявлена амнистия, были поголовно истреблены, независимо от их виновности или невиновности в содеянных преступлениях. Основанием для лояльности после этих событий могло быть не моральное (бесспорное выполнение слова), а чисто рациональное.

Во всех этих случаях террор не предупреждает контрреволюционные выступления, а придает им моральное оправдание.

Ульяновск, 22 июня 1956 года

Книга «Карне» (записные книжки) Сент-Экзюпери возбудила много споров у почитателей покойного, так как в ней, как и в его незаконченном романе «Цитадель», содержатся высказывания, как будто симпатизирующие фашизму. Эти записи делались им для себя и содержат наиболее интимные его мысли. [54]

Чтение «Карне» оставляет глубокое впечатление. Я без колебания ставлю эту книгу рядом с «Мыслями» Паскаля [55] . Происхождение их одинаково: совокупность черновых заметок, собранных наследниками покойного. Из-за этого они местами трудно понятны, т. к. некоторые были сделаны наспех. Но в целом они дают достаточное представление о мировоззрении автора и обильнейшую пищу для размышлений. Заметки настолько разнообразны, что их трудно привести в достаточно стройную систему, что, однако, необходимо.

Думаю, что эта книга производит странное впечатление, т. к. очень многие (пожалуй, большинство) привыкли мыслить по схеме «двух лагерей»: прогрессивного, к которому, конечно, относят самих себя, и реакционного – своих противников. Мы – это день, противники – это ночь.

Вчера только (20 февраля) видел в Белорусском театре пьесу братьев Тур «Он уходит от ночи» про русского писателя-эмигранта, который долгое время был противником Советской России, а потом прозрел: он из ночи ушел в день. Но в первом действии пьесы речь идет об испанской гражданской войне: ночь, по сравнению с которой в СССР был день. Мы помним, как назывался этот день – «ежовщина»: хрен редьки не слаще. Сент-Экзюпери был корреспондентом в Испании и кое-что об испанской войне изобразил в «Послании к заложнику», а кое-чего коснулся и в «Карне». Он не закрывал глаза на теневые стороны антифранкистов.

Как будто он был «двух станов не боец», подобно двум моим любимым писателям: Алексею Константиновичу Толстому и Лескову. Но такое, казалось бы, идейное двурушничество не помешало ему доблестно сражаться с фашизмом, как и А. К. Толстому в свое время вступить добровольцем в армию во время Крымской войны. Обычный ленинский аргумент против «интеллигентских хлюпиков», которые видят свет и тени у обеих сторон, будто бы такая позиция обрекает на бездеятельность, очевидно, совершенно несправедлив. Но, не лишая способности к решительным действиям, она предохраняет от того непонимания противника и от той жестокости в преследовании всех инакомыслящих, которыми часто отличаются сторонники двух лагерей, изображаемых только черной и белой красками.

Великолепно место: «Я не люблю статьи В., высмеивающего доводы богословского ума, так же как страницы Сартильянжа (священника) о глупости неверующих. Такая полемика стерильна по определению, можно сказать. Я должен руководствоваться абсолютным законом: изображать всегда высший уровень мысли противника, принимая в расчет, что если эта мысль не только выражена (и сумасшедший может выражать), но и понятна, она содержит в более или менее несовершенной форме образ какой-то универсальной вещи. Простой. Следовательно, истинной».

Универсальность, простота, истинность – вот критерии положений, лежащих в основе спорящих доктрин. Но им недостает, большей частью, важнейшего и труднейшего признака – полноты. Из претензии сделать неполную истину полной фанатики и приходят к методу, противоположному таковому у Сент-Экзюпери: они выставляют напоказ свои положительные стороны и приводят также только отрицательные стороны противника. И об этом сказано: «… Такое мировоззрение отрицает всякую возможность прогресса путем все более и более широких синтезов, потому что он запрещает противоречия. Триумф тезы над антитезой еще не есть синтез. Другой метод заключается в допущении противоречий, даже если они невыносимы человеческому разуму. Именно потому, что они невыносимы».

Конец не совсем отвечает началу. Признание противоречий не означает тоже синтеза. Мысль, очевидно, та, что мы должны стремиться к новому синтезу путем снятия противоречий, а не путем игнорирования антитезы: подлинно диалектический подход.

В другом месте Сент-Экзюпери считает, что марксизм не менее противоречив, чем учение Христа, Декарта, Ньютона, Лейбница, Лоренца.

Сведение человека к алгебраическим знакам Сент-Экзюпери называет просто погромом (он пишет именно Погром, с большой буквы); человек в рабстве – это в сто раз менее справедливо, чем разделение людей на ортодоксов и еретиков.

У нас, конечно, считается, что по сравнению с фашизмом мы святы и нечего разбирать заведомо черное дело. Но тогда извольте ответить, как вы разрешаете германскую загадку. Я весьма далек от расизма, но расизм чрезвычайно широко распространен, и неудивительно, что представление о высшей расе могло возникнуть именно среди немцев: ведь нет решительно ни одной области культуры, где немцы не насчитывали бы ряд первоклассных фигур. По этой универсальности немцы, действительно, не имеют себе равных. И расовую теорию они могли бы защищать при помощи ряда выдающихся ученых, многие из которых весьма склонны к расизму. Почему же они выдвинули в качестве своего вождя рекордсмена по дикости и некультурности? Есть, очевидно, в фашизме что-то привлекательное не только для дикарей, и, чтобы бороться с противником, нужно его лучше знать. Я позволю себе выписать ряд цитат, которые могут рассматриваться как одобрение тех или иных сторон фашизма. «Демократия, очевидно, развивается в смысле статистических вероятностей, в смысле возрастания энтропии, раздробления авторитета до предела (анархия) рассеяния энергии. Она заканчивается кажущимся освобождением человека. Но это только кажущееся освобождение. Это только освобождение индивида. Человек же растворяется…»

«Приоритет массы перед элитой? Никогда. Приоритет материи, стандарта жизни над духом? Никогда. Приоритет логики над некоторой человеческой иррациональностью? Никогда. Усыновление социалистической доктриной тех, которые сжигают церкви и плюют на аристократию? Никогда. И какой просвещенный французский коммунист решится защищать эти точки зрения? Так как хотим мы или не хотим, но Испания, сжигающая сокровища искусства и опустошающая закрытый мир монастырей, признала хотя бы на мгновение приоритет тупости перед цивилизацией. И я не брошу упрека массам, но тем, кто позволили, чтобы грязь вытекла из клоаки».