Чтение онлайн

Выйдя на пенсию, отец продолжал исследования по теоретической биологии, начало которым было положено в ранней юности – когда была поставлена задача создать естественную систему организмов. Накопленный материал ждал обработки. Отец составил план, разделенный на пятилетия. Эти планы сохранились в его дневниках. Он должен был обработать и закончить стройную систему естественных форм. Он начал и полагал, что успеет окончить книгу «Линии Демокрита и Платона в развитии культуры». Сначала он собрался эту тему предпослать в качестве предисловия к «главной книге своей жизни» – систематике земляных блошек, в которой он предполагал выразить не только свои мысли о существующих организмах, но и философское осмысление развития жизни. В ходе работы оказалось, что именно противопоставление идейных линий Платона и Демокрита в истории культуры создает нужный угол зрения для надлежащей постановки и решения вопросов, наиболее сильно волновавших его в науке. Отец настолько увлекся рассмотрением линий Демокрита и Платона, что отложил все, считавшееся раньше в его плане основным.

После того как отец вышел на пенсию, работа его учеников и сотрудников протекала во многих отношениях под его руководством. В определенные дни недели они приходили к нему и занимались с ним. Бывшие его сотрудники, Рэм Владимирович Наумов, Нина Николаевна Благовещенская, Виктор Степанович Шустов – стали близкими друзьями, поддержкой и опорой в жизни.

В шестидесятых годах были опубликованы работы отца, которым он сам придавал большое идейное значение. Этому предшествовал довольно длительный период «молчания», когда его не печатали вовсе. В 1962 году вышли статьи, посвященные понятию сравнительной анатомии, общей таксономии и эволюции (47, 48, 49), а также применению дискриминантных функций в таксономии. В 1963 году вышла работа о новых видах земляных блошек (51). Печатался отец и в Америке, в журнале «Evolution».

Вообще, жизнь его в пенсионный период шла относительно спокойно, научная продуктивность в это время была, по-видимому, самой высокой: он был свободен от официальной деятельности. Еще в конце войны он твердо решил, что в Ленинград не вернется. Нам, своим детям, он много раз говорил о неприятии ленинградского и московского образа жизни и стиля работы, связанных с поездками по городу на большие расстояния, суетой больших городов, многочисленными заседаниями и множеством ежедневных «текущих дел». Он понимал, конечно, что в Москве и Ленинграде концентрировались главные культурные силы, но свое стремление покинуть город, в котором он родился, вырос и учился, где сложились основы его духовной жизни и направления творчества, обосновывал тем, что ему будет гораздо лучше жить в маленьком городе, работать там спокойно большую часть года, а в большие центральные города лишь наезжать, чтобы участвовать в конференциях, съездах, работать в библиотеках. Все, что от него самого в этом отношении зависело, он выполнил: каждый год приезжал в Москву и Ленинград, где нередко имел возможность выступать с докладами и сообщениями. В последние годы жизни у него завязались новые творческие связи, особенно с представителями молодого поколения ученых, в том числе с выдающимися представителями развивающейся живой жизни. Большей частью это были физики и математики, именно они проявили особенный интерес к работам и идеям отца.

В Академгородке Новосибирска он также встретил молодых ученых, с интересом и сочувствием слушавших его выступления. Среди них были люди той же специальности, что и отец – энтомологи и биологи, но немало было представителей точных наук. В Ленинграде он делал доклады на биоматематическом семинаре на факультете прикладной математики Университета, на семинаре Института цитологии АН СССР, во Всесоюзном энтомологическом обществе. Несколько раз он выступал и в различных научных обществах Москвы. Его доклады неизменно встречали исключительно живой интерес у слушателей, который переходил в те или иные формы научного общения.

Последние пятнадцать лет жизни отца, мне кажется, должны были принести ему наибольшее удовлетворение. Он встретил благодарных слушателей, способных и готовых к полемике, обладающих острым интересом к философским концепциям и обобщениям. Отец был для них интересен своей широтой и независимостью мышления, своей энциклопедической образованностью и могуществом аргументации. Отец вел очень большую переписку с разными лицами. Откликался на всевозможные вопросы, возникавшие в печати, на злободневные и исторические дискуссии. Таким образом у него все время появлялись новые и новые друзья в разных городах, и притом не только среди ученых. Он стал в каком-то смысле средоточием многих связей разных отраслей науки и вообще знания…

В апреле-мае 1972 года отец был в Ленинграде. В тот приезд его выступления собирали особенно большие аудитории, к нему ежедневно приходило очень много людей разного возраста из разных областей науки. Отец жил в атмосфере милой его сердцу полемики и обмена мнений. В ответе Энтомологическому обществу на поздравление к восьмидесятилетию он писал: «Мне польстило присуждение звания „возмутителя спокойствия“ Х. Насреддина… Образ возмутителя спокойствия умов и совести людей восходит к бессмертному Сократу и его не менее гениальному ученику Платону. Приятна и ссылка Г. Я. Бей-Биенко на слова „Друг Платон, но больший друг – истина“ – это было всегда одним из моих руководств к действию. В своей полемике с друзьями я иногда был чрезвычайно, даже чрезмерно резок – но ни в одном случае такая резкая полемика не приводила к расстройству дружеских отношений. За мою жизнь у меня не оказалось ни одного неверного друга и ни одного предателя-ученика – такое счастье дано не каждому».

Передвигался отец на костылях вследствие перелома ноги в шейке бедра. За ним приезжали, увозили, потом привозили обратно. Я видела вокруг него молодых людей, милые молодые лица, полные интереса и внимания. Он был очень счастлив.

В Ульяновск он вернулся в середине мая. Как писала мне его жена, он целую неделю «счастливо отсыпался» после бурных ленинградских впечатлений. В начале августа отец с женой выехал в Тольятти, откуда уже не вернулся…

Отец оставил много неопубликованных трудов и огромную переписку с разными лицами. Значение сделанного им смогут оценить как его друзья и единомышленники, так и научные противники. Все его наследие (более 2000 печатных листов) хранится в архиве АН в Санкт-Петербурге.

Публикацию подготовила Н. А. Папчинская

В этом году я видел два подлинных шедевра американского кино: «Двенадцать разгневанных мужчин» в Новосибирске, а недавно, 29 ноября, с Оленькой [4] – «Нюрнбергский процесс» в кино «Дружба». По совершенству замысла и исполнения «Двенадцать разгневанных мужчин» не уступают, а может быть, даже превосходят «Нюрнбергский процесс», но последний шире по затрагиваемым проблемам [5] . Я хотел написать даже серьезную статью на эту тему, но так как у меня сейчас цейтнот, то ограничусь наброском, может быть, пригодится для будущего, в частности для «Баланса октября» [6] .

«Нюрнбергский процесс» (производство США) касается не процесса 1945 года [7] , когда судили главных немецких преступников, а процесса 1948 года, когда судьи были только американцы (три судьи), судившие в американской зоне четырех судебных деятелей. Из них три – явные нацисты, типичные представители гитлеровского верха, а четвертый (главный подсудимый в фильме), Эрнст Янинг, оказался среди нацистов неожиданно: он, в прошлом знаменитый прогрессивный юрист, вдруг в конце концов оказался министром юстиции при Гитлере, подписывавшим приговоры о стерилизации неполноценных и смертные приговоры (тут рассматривался только один) евреям за расовую измену (связь с арийкой). Ни один из подсудимых не признал себя виновным, а Янинг с самого начала отрицал подсудность, но в конце под впечатлением речи своего адвоката, который перестарался в его пользу и с чрезмерным пристрастием допрашивал немку, обвиняемую в связи с евреем (это она отрицала, но говорила, что этот еврей был самым добрым другом ее родителей и много помогал ее воспитанию, отчего она держала себя с ним как с отцом), он выступил с сознанием своей вины, отчего другие его товарищи кричали ему «предатель». В тюрьме он тоже держался одиноко от товарищей.

Все артисты играли блестяще: и главный судья – простой, скромный и умный человек, блестящий адвокат, тоже выдающийся обвинитель. Очень хороша была дикция, так что я почти ничего не пропустил, судья вместе с другими членами суда (против третьего, который стоял за смягчение) приговаривает всех к пожизненному заключению, но в конце сообщается, что все они были выпущены через несколько лет из тюрьмы.

Острый конфликт резюмирован в последней беседе адвоката с главным судьей. Адвокат как будто потерпел поражение, судья признает, что защита была блестящей, и признает, что логика за адвокатом, но на стороне судьи справедливость. Адвокат в свою очередь говорит, что готов держать пари – долго в тюрьме обвиняемые сидеть не будут (что оказалось правильным).

Выявлены три принципа: 1) логика, вернее, строгая закономерность, легитимность; 2) справедливость и 3) целесообразность. Преступники из тюрьмы выпущены, потому что американцы в силу проявившейся агрессии Сталина (захват Чехословакии и самоубийство Массарика [8] , перерезка путей в Западный Берлин, отчего приходилось снабжать западные секторы воздушным путем), как правило, считали необходимым идти навстречу немцам, видя в них потенциальных союзников при агрессии со стороны СССР, и считали, что нельзя обвинять весь немецкий народ за преступления Гитлера и его банды.