Чтение онлайн

— Зачем вы так? — сокрушенно сказал Анатолий. — Неправда это. Возьмите хотя бы Васеевых, Лиду и Генку! Любят ведь друг друга, по-настоящему любят.

Шурочка ничего не ответила, круто повернулась и зашагала к своему дому. Взбежав на крыльцо, нащупала за наличником ключ, открыла дверь и вошла в темный коридор, оставив дверь открытой.

Сторожев остановился, не зная, что делать: идти ли вслед за нею или возвращаться домой. «Характерец», — подумал он и услышал голос Шурочки:

— Куда же вы?

Она стояла на крыльце с бутылкой вина и двумя стаканами.

— Держите!

Шурочка сунула ему стаканы, налила вина, поставила бутылку на перильце, достала из кармана костюма две конфеты.

— Зачем это? — строго спросил Анатолий, — Уберите.

Шурочка, казалось, не слышала его.

— Давайте выпьем за любовь! За людей, которые верят в нее! — Выпила, хрипло засмеялась. — А теперь ступайте.

— Зачем вы так? — сказал Анатолий. — Глупо это, слышите?! Не надо этого…

Шурочка поцеловала его в щеку и скрылась в темном проеме двери.

Сторожев постоял возле крыльца и медленно побрел домой. Он не ощущал наступившей ночной прохлады, зябкого весеннего ветерка, спустившегося с заснеженного темного пригорка. Радостный и возбужденный, шумно распахнул дверь квартиры и увидел Лиду и Геннадия.

— А, вот и Толич! — воскликнул Геннадий. — Молодец! Как говорит наш замполит, не оставляй любовь на старость, а воздушные бои на осень. Проходи, проходя. Мы собрались чаи погонять. С каким вареньем хочешь?

— Подожди о чае. Пусть доложит, откуда так поздно явился. Когда это было, чтобы летчик Сторожев возвращался домой в первом часу ночи? — Лида встала между Геннадием и Анатолием, глаза ее смеялись. — Лед тронулся! Какому богу помолиться? — Она одобрительно похлопала Анатолия по плечу и принялась разливать чай. — Давно бы так.

Первую чашку Лида подала Анатолию. Подвинула розетку с вареньем, сахарницу.

— Пирог пробуйте. С яблоками.

— Пирог с яблоками и крыжовенное варенье — лучшее, что есть на свете, утверждал Пушкин, — сказал Геннадий.

Анатолий попробовал пирог и засмеялся:

— Вкуснятина! Знал Александр Сергеевич толк в пирогах. Знал!

Тревога подняла людей на рассвете. Геннадий спросонья никак не мог понять, почему Лида так трясет его. Лег спать позднее обычного: долго сидели у Николая — тот снова вернулся домой навеселе. Николай оправдывался: пригласили в компанию, отказаться не мог. Обычно Лида старалась защитить Николая — горе у человека! Но теперь и она понимала, что его надо остановить, пока не поздно. Ее упреки Николай выслушал молча, густо побагровев, но в его глазах стыла тоска.

Геннадий знал цену «разговорам по душам». Нужно было что-то покрепче. Как командир звена, как друг и заместитель секретаря партбюро эскадрильи, он был обязан поставить в известность руководство полка: у Кочкина дела плохи. На этом настаивал и доктор Графов, который в тот вечер привел пьяного Николая домой.

— Гена, тянуть дольше нельзя, — сказал Графов. — Ему нужны не увещевания, а основательная встряска. Горегляд и Северин его еще остановить могут, вы, Лида и Сторожев — нет.

— Я согласен с вами, Владимир Александрович. Завтра пойду к Северину, — с горечью ответил Геннадий.

Он вспомнил об этом разговоре, когда бежал вместе с Анатолием к поджидавшему летчиков автобусу: они едва достучались до Кочкина, едва подняли его о постели. Ждать отставших комэск Пургин не стал.

Автобус остановился возле «высотки». Летчики выскакивали из него и бежали в зал высотного снаряжения переодеваться в летное обмундирование. Горегляд и Северин о чем-то переговаривались между собой; Геннадию показалось, что говорили о нем. Он переоделся и направился в класс предполетной подготовки. В дверях столкнулся с Николаем; лицо у него было припухшее, глаза слезились, веки набухли.

Когда летчики собрались, в класс вошли Горегляд, Северин и Брызгалин. Начальник штаба Тягунов подал команду «Смирно!»; Горегляд махнул рукой, и все сели. Он подошел к вывешенной на стене карте района полетов, что-то на ней отыскал. Задачу ставил кратко и сжато, поглядывая на часы.

— Звенья Пургина и Васеева наносят удар по переправе в излучине реки. — Горегляд показал на карте. — Эскадрилья Редникова прикрывает наземные войска в этом районе. Остальные — в резерве командира дивизии. Проложить маршруты, произвести расчеты. О готовности доложить. Вылет по моей команде. Пургин и Васеев — ко мне, остальные готовятся к вылетам под руководством подполковника Брызгалина.

Горегляд, Северин, Пургин и Васеев направились в соседнюю комнату. Горегляд усадил летчиков за стол, сам ходил по классу, выслушивая доклад Пургина.

Геннадий мысленно готовился к вылету. Тревога за Николая не давала покоя. Лететь он не может, хотя сам думает по-другому. Во всяком случае, об этом надо докладывать. Дальше оттягивать нельзя. Задание очень сложное, а Кочкин явно не в форме.

— Как твое звено? — услышал он голос Горегляда я поднялся. — Чего задумался?

— Звено не готово, товарищ полковник. — Геннадий знал, что сейчас начнет действовать суровый закон армии об ответственности. — Кочкин лететь не может.

— В чем дело? — посуровел Горегляд, остановившись против Васеева. Он знал о дружбе этих летчиков и потому был застигнут врасплох. — Болен Кочкин?

— Здоров. Точнее, почти здоров, — невнятно ответил Геннадий, ощутив на себе требовательные взгляды командира полка и замполита. — Кочкин в последнее время, после отъезда жены, злоупотребляет спиртным. — Сказал и замер, ожидая командирского гнева.

— Лететь не может? — переспросил Пургин, изменяясь в лице. — Почему не доложил раньше?

— Пытался сам воздействовать. — Геннадий стоял вытянувшись, не спуская глаз с Горегляда. Волнение, охватившее его, не оставляло. Он понимал свою ответственность и готов был понести наказание, понимал и трудное положение, в которое поставил Николая.

— Ну и что же? Помогало? — Горегляд в упор смотрел на Васеева, сжав кулаки и поигрывая желваками.

— Пока нет.

— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Черт бы вас побрал! — взорвался Горегляд. — Лучшее звено в полку! — Горегляд повернулся к Северину. — Не знаем мы с тобой, комиссар, людей! Хвалим не тех, кто достоин!

— Не совсем так, — спокойно, словно сдерживая гнев командира, отозвался Северин. — Звено Васеева — действительно лучшее в полку уже два года. У Кочкина — беда, жена уехала. С ним и Васеев, и Графов, и я беседовали не раз. Летать Кочкину пока нельзя, Васеев прав! — Северин не стал уточнять подробности встреч и бесед с Кочкиным. Обстановка уже накалена, Горегляд взвинчен, на критических углах — до срыва недалеко, его понять можно. А летчикам вылетать на задание, у них нервы должны быть в порядке. — Я думаю, командир, им, — он кивнул в сторону Пургина и Васеева, — надо готовиться к заданию, а о Кочкине поговорим вечером, после полетов.