Раскрытая тайна
Шрифт:
– Одри… – Взгляд прояснился, и мама улыбнулась.
Одри закрыла дверь и обняла маму.
– Что случилось? Сестра Томпсон говорит, что ты расстроена.
Одри заметила, что мама уже не улыбается.
– Они найдут его, и тогда сама знаешь, что будет.
Одри овладело знакомое дурное предчувствие.
– Мам, давай-ка сядем. Я очень устала. Да и ты, наверное, тоже…
Она подвела мать к кровати, и обе сели на край. Мэри-Джо внимательно осмотрела джинсы и свитер дочери, а потом снова заглянула ей в глаза.
– Одри Роуз, я в жизни не встречала девочки, которая выглядела бы красивее в простых старых джинсах!
Одри не удержалась от улыбки.
– Мама, ты всегда так говоришь.
– Это правда.
Мэри-Джо вздохнула и отвернулась к стене, как будто с ней заговорил кто-то еще.
– Прости, милая, что доставила тебе столько беспокойства. Тебе, наверное, пора возвращаться в Вашингтон. Зря я тебя дернула…
Одри положила руку маме на плечи:
– Ниоткуда ты меня не дернула. Помнишь? Полгода назад я вернулась в Винчестер и выкупила газету. После того, как дядя Фил ушел на покой.
Одри отвернулась; стало ясно, что мама совсем ничего не помнит. Одри показалось, что морщины на мамином лице стали глубже. И в глазах плещется тревога… Хотя память ее частенько подводила, она все равно беспокоилась. Неужели такое же проклятие настигает всех женщин? Всех матерей? А может быть, дело в тайне, которую они так долго скрывают… Одри отогнала последнюю мысль. Сейчас все в порядке. Им обеим не о чем беспокоиться.
– Мы не можем вечно скрывать нашу тайну, – прошептала мама.
Слова Мэри-Джо заставили Одри снова повернуться к ней. Она покосилась на дверь – просто не смогла удержаться. Никто не должен слышать, о чем они говорят.
– Мама, тебе не нужно беспокоиться из-за той тайны. Никто ничего не узнает, обещаю!
Мэри-Джо снова повернулась к Одри, на нее было больно смотреть.
– Ты ничему не можешь помешать. Судьба или как ее называют… Всевышний. Так говорится в Библии. – Она тяжело вздохнула. – Нас разоблачат, а виновата во всем я. Во всем виновата я…
Последние четыре слова она повторяла снова и снова. Одри решила спросить у сестры Томпсон, не было ли сегодня у Мэри-Джо посетителей. Обычно такого рода срывы случались с мамой после каких-то событий. Может быть, она услышала о стрельбе на Банком-Роуд. Правда, Одри не представляла такое возможным. Может, на нее повлияли слова о какой-то еще стрельбе или смерти.
– Мама, помнишь, как я в девятом классе играла в спектакле? Тебе пришлось шить мне костюм. Я играла няню, а ты очень расстроилась, что мне не дали роль Джульетты.
– Костюм получился ужасный. – Мэри-Джо покачала головой. – Ты должна была играть Джульетту!
Одри рассмеялась:
– Режиссером была миссис Бишоп, наверное, ей хотелось, чтобы главная роль досталась ее дочери.
Мэри-Джо расплылась в улыбке:
– По-моему, хуже того костюма был только твой наряд на выпускном!
– Ох… – При воспоминании Одри передернуло. Тот день и тот наряд ей очень хотелось забыть. – Да, мой выпускной наряд был просто жутким.
Мама пустилась в воспоминания о том, как заказывали платье, о многочисленных примерках и о том, как оно все равно плохо сидело. Одри тогда дважды разражалась слезами, а потом решила: хватит. На проклятый выпускной она надела любимые джинсы и футболку. Одри не сомневалась: она единственная девочка в округе Франклин, а может, и во всем штате Теннесси, которая посмела надеть джинсы на выпускной.
Колт только ухмыльнулся и сказал ей, что она самая красивая девочка в зале – а может, и во всем мире. Грудь у Одри сдавило от старой боли, которая сопровождала воспоминания о последнем годе в школе. Она была по уши влюблена в Колта Таннера. С восьмого класса, когда он украдкой поцеловал ее в школьном автобусе, они мечтали о совместной жизни. Первый поцелуй поразил их обоих. Идеальное сочетание свежести и невинности.
Она знала его мальчиком, а потом мужчиной. Она знала его вдоль и поперек. По крайней мере, ей так казалось. Но когда он женился на другой – на той, которая ждала от него ребенка, – Одри поняла, что больше никому не доверит свое сердце. Раз Колт способен его разбить, полагаться нельзя ни на кого.
Верная своему слову, она больше никому не доверяла. В декабре ей исполнится тридцать семь лет. Недалеко и до сорока. Скорее всего, она так и не узнает, что чувствуешь, когда держишь на коленях своего ребенка или делишь жизнь с мужчиной, которого любишь так, как ее мать любила ее отца. Конечно, работа многое компенсировала – пока все не пошло под откос. Теперь ее ребенком можно считать газету. Чтобы не заниматься самокопанием, Одри стала слушать маму, которая говорила и говорила о далеком прошлом – о «хороших днях», как она их называла. О днях до того ужаса, который охватил их после сердечного приступа у отца… и тайны, которую они с матерью унесут в могилу.
Кое-что должно оставаться похороненным. Другого выхода не было – ни тогда, ни сейчас.
– А потом ты уехала и прославилась благодаря своим журналистским расследованиям, – произнесла Мэри-Джо после долгой паузы. Ее глаза засверкали от гордости. – Твой отец так гордился бы тобой!
Вот еще одна тайна, которую Одри надеялась сохранить. Мама никогда не узнает – как, впрочем, и кто-то еще, – что ее карьера моментально пошла под откос. Она совершила ошибку. Десять лет на вершине – и глупая, дурацкая ошибка перечеркнула все ее достижения. Ей так не терпелось написать сенсационный материал, что она доверилась источнику, не удосужившись проверить все факты. Поверила тому, кого считала своим другом, и очень хотела опередить остальных. И села в лужу.
Она крупно облажалась. Главное, ей некого винить, кроме себя самой. Пока она зализывала раны, позвонила мама и сообщила о желании Фила уйти в отставку. Одри сделала то, что должна была сделать. Примчалась домой и выкупила долю дяди в семейном предприятии. Никто лучше Одри не умел представить сенсационный материал. За год она могла бы снова сделать газету процветающей. Никаких проблем! За меньший срок можно выносить ребенка. Конечно, у нее все получится. Если она будет занята сохранением фамильного наследия, ей не придется думать о том, во что превратилась ее когда-то блестящая карьера.
И о тайне, о которой никто и никогда не должен узнать.
Мама положила голову Одри на плечо; на смену возбуждению пришла усталость.
Приехав домой, Одри вдруг с ужасом поняла: маме плохо. Ее забывчивость и рассеянность – не просто приметы пожилого возраста или переутомление от работы. У Мэри-Джо деменция. Если бы Одри приезжала домой чаще, она бы наверняка поняла, что потерянные ключи и пропущенные встречи, над которыми мама смеялась по телефону, – не просто забывчивость. Гораздо больше. Зато сейчас она здесь. И, как всегда говорил отец, «если жизнь подбрасывает тебе лимоны, сделай лимонад».