Расписание моей судьбы
Шрифт:
Известный магик из Института здоровья, привлеченный к расследованию, использовал специфику своего дара, чтобы найти хоть какие-то зацепки, какие-то следы, которые маньяк мог оставить на телах. Он искал его слюну, его кровь, его волосы, его сперму наконец. И не нашел ничего: убийца после всегда самым тщательным образом обрабатывал тела, убирая с них все то, что могло привести к нему. При этом он и не думал уничтожать трупы — сжигать, например. Нет! Он будто бы осознанно выставлял их на обозрение!
Зачем? Специалист иного профиля, занимавшийся как раз психологией серийных преступников, считал, что это своего рода послание, адресованное непосредственно магикам. Ведь если раз за разом похищают, а после пытают и насилуют только их, то совершающий это за что-то ненавидит именно граждан, наделенных даром! Причем не просто магиков в целом, но конкретно молодых, стройных, обладающих утонченной внешностью дам…
Ноэль невольно поежилась: под потенциальную жертву серийного убийцы она подходила целиком и полностью. Успокаивало лишь, что она сама нигде особо не бывала. Дом, ближайшая продуктовая лавка, художественная мастерская… Ну и весьма многолюдные светские рауты или спортивные мероприятия — те из них, от которых нельзя было уклониться так, чтобы при этом не нарушить приличия. Но при этом во все эти места Ноэль неизменно отправлялась не пешком, а на паромобиле, оберегая себя от ненужного узнавания на улице.
Популярность оказалась штукой обременительной, притягивавшей к человеку или магику, который по тем или иным причинам становился известным, толпы обожателей. Их присутствие изрядно мешало жить. Но все же не настолько, как неприязненное внимание тех, кто поднявшегося выше их самих творца, спортсмена или изобретателя начинал по непонятной причине презирать или даже ненавидеть…
Остаток дня Ноэль бродила по тихому дому, будто унылое порождение фантазии и городского смога — герой детских книг по имени Туманный призрак. Бродила, вздыхала и бормотала себе что-то под нос, предаваясь размышлениям то о прочитанном в газете, то о стремительно приближающемся завтрашнем утре. Дело в том, что на принятие решения касательно заказа господина Соммерет-л’Иго Ноэль испросила себе сутки, так что уже завтра предстояло дать ответ. Причем по-прежнему казалось: сказанное «да» коснется не только создания живой картины, но и затронет что-то куда более важное уже не в творческой деятельности, но в жизни.
Это будоражило, это даже как-то воодушевляло. Ведь в написанных Аароном анонимных письмах было столько нежности, столько звенящего напряжения чувств! Неудивительно, что все это невольно передавалось и самой Ноэль. Да и память о последних встречах — нечастых, но всегда приятных, полных откровенного, живого интереса с обеих сторон — говорила об одном: если завтра Ноэль действительно скажет «да» насчет картины, это будет означать и согласие на ухаживание и последующий интим.
Нет, понятно, что как истинный джентльмен Аарон Соммерет-л’Иго не станет ни к чему принуждать, не примется понукать или торопить, а значит, будет время на постепенное, неторопливое сближение. С другой стороны… С другой стороны, перед внутренним взором уже сейчас сами собой возникали, попутно неудержимо оживая вокруг Ноэль, картины совсем иного свойства: откровенные, дразнящие, полные страсти. Крепкие мужские объятия, пальцы, запутавшиеся в волосах, не давая уклониться от поцелуя, требовательное колено, раздвигающее ноги… Ах!
Ноэль сидела, смотрела на творящееся вокруг нее безумие и истово радовалась, что этот магический шторм, по своей силе близкий к запретной грани, может наблюдать только она сама. Вот было бы «славно», если бы подобное накрыло где-то в куда более людном месте! Какими стали бы лица светских дам и джентльменов на каком-нибудь суаре или литературном вечере, если бы рядом с ними закружились, срывая друг с друга одежду и попутно почти что материализуясь, двое: один слишком похожий на столичного гостя и завидного кавалера Аарона Соммерет-л’Иго, а вторая — на знаменитую художницу Ноэль Монфер-л’Ари.
С другой стороны, глядя на все это, мало кто интересовался бы лицами любовников. Наверняка куда больше внимания привлекли бы руки, тискающие груди или ягодицы, губы, смыкающиеся на возбужденно торчащих сосках, а чуть позже целующие живот или внутреннюю сторону бедер…
Ноэль прикрыла глаза. Что ж, одно было несомненно: проблем с созданием живой эротической картины для Аарона точно не возникнет. Потребуется лишь уточнить… детали.
Мысли были горячими настолько, что пришлось удалиться в спальню, где и сбросить неприлично возросшее напряжение, лаская себя и по-прежнему глядя на последовавшие за своей создательницей живые картины — все еще неустойчивые, как большинство пока не перенесенных в художественный куб видений, но вполне способные зажить своей, отдельной жизнью, позволь им Ноэль нечто подобное. Собственно, во многом именно из-за этой опасности ей и было выдано предписание, запрещавшее магию такого рода. Одно дело создания, живущие в художественных кубах, а другое гомункулы, выпущенные на улицы реальных городов в результате неосторожного обращения с даром или и вовсе с преступными целями…
Впрочем, сейчас думалось совсем о другом. Не о законе, который суров, а о страстях, перед которыми не устоять. Видения, все более уплотняясь, мелькали перед глазами, помимо всего прочего, выдавая истинные, подчас скрытые даже от самой их создательницы желания. А они были очевидны, потому что раз за разом Ноэль видела себя на коленях перед Аароном и с его половым органом во рту или уткнувшейся пылающим лицом в подушку, принимая в себя возбужденное естество пока что нереального, призрачного любовника уже через другое отверстие…
Столб огня внутри бился неровно и искрил в такт движениям ласкающих клитор пальцев, печать Департамента магического контроля жгла раскаленным тавром, добавляя интимным ощущениям извращенной болезненной яркости. Ноэль шипела сквозь зубы и закатывала глаза, а кончив, яростным выплеском магии уничтожила все, что сотворила вокруг себя. Это усилие высосало остаток сил. Так что Ноэль сходила умылась, а после вернулась в спальню и лежала там в уже навалившейся на город темноте, глядя перед собой широко раскрытыми глазами.
Лежала и думала, что, кажется, необычное и чрезвычайно волнующее предложение господина Соммерет-л’Иго было только что принято. И от этого на душе становилось одновременно и радостно, и тревожно.
Глава 9
Волнение от мыслей о предстоящей встрече с Аароном не оставляло всю дорогу до мастерской. И, наверно, именно из-за этого растревоженного состояния все время казалось, что кто-то постоянно смотрит в спину, следит внимательно и недружелюбно. Особенно страшно стало, когда Ноэль покинула центр города, где жили магики и люди из числа тех, кто был способен платить за комфорт. Там-то улицы освещались газовыми фонарями, да и дома отапливались паровыми котлами, питавшимися магической энергией ключ-камней, а не вонючими и чадными угольными печами. А вот здесь, на заводской окраине, и смог был гуще, и об уличном освещении можно было только мечтать.
В итоге самые обычные дома в воображении Ноэль (и без того богатом) превращались в каких-то мрачных чудовищ, а гудки паровозов, доносившиеся с Центрального вокзала, казались их воем. Да и налетавшие иногда порывы ветра не столько разгоняли полосы тумана, сколько доносили пугающие звуки: чьи-то шаги, голоса. А то так и звук работающей паровой машины, совершенно точно установленной на чьем-то паромобиле, который упорно двигался следом. Тук-тук-шшшш, тук-тук-шшшш...
В итоге на одном из поворотов Ноэль не удержалась и, аккуратно скользнув по самой грани того самого официального запрета, печати, наложенной на нее еще в детстве чиновником из Департамента магического контроля и запиравшей часть магического дара, создала обманку. Лжепаромобиль за рулем которого сидела кукла-гомункул, похожая на Ноэль, поехал прямо, а настоящий свернул. Вот только даже это нарушение предписаний, за которое можно было бы здорово поплатиться, донеси кто об инциденте в соответствующую службу, ничего не изменило — тревога не улеглась, а ощущение чужого присутствия никуда не исчезло.